Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 294 – Евгений Ключников

— Не знаю, — сказал он наконец.

Мирана моргнула.

— Что?

— Не знаю, что тебе с этим делать. Правда не всегда освобождает сразу. Иногда сначала ломает. Иногда ничего не возвращает. Иногда только отнимает удобное объяснение, с которым человек жил. Если ты не хочешь знать — я не буду читать.

Она смотрела на него долго.

— А если тебе это нужно для дела?

— Значит, дело потерпит.

Саверий резко поднял глаза.

— Никон.

— Нет.

— У нас закрытый торг до следующего заката.

— Знаю.

— Печать продана.

— Знаю.

— Шкатулка у них.

— Знаю.

— Ты сам лот.

— Тоже знаю.

— И всё-таки?

Никон посмотрел на Саверия.

— Если начнём читать людей против их воли, потому что это может помочь делу, Третья рука уже выиграла. Только без покупки.

Саверий ничего не ответил.

Не потому, что согласился полностью. Потому что возразить мог только на языке выгоды, а этот язык после Дома ничьих стал слишком похож на рыночный.

Мирана отвернулась к окну.

Несколько минут в лавке было тихо. Слышно было только потрескивание печи, слабое дыхание детей, шелест бумаги под рукой Саверия и редкий скрип деревянной лошадки во сне Тева. За стенами медленно светлел день, но в «Костяном Закладе» утро казалось ненастоящим. Слишком много ночи осталось внутри.

Потом Мирана заговорила.

— Амулет дала мать.

Никон не шевельнулся.

— Не помню, когда. Кажется, после той зимы, когда меня хотели забрать. Она сказала: «Не снимай, даже если скажут, что это дешёвка». Я думала, просто материнская глупость. Знаешь, у бедных матерей бывают такие штуки. Плохая нитка становится защитной, если достаточно долго в это верить. Медяк с дыркой становится судьбой, если другого наследства нет.

Она достала амулет из-под рубахи.

Маленький. Темноватый. На кожаном шнуре, много раз перевязанном заново. Не серебро. Не хорошая медь. Скорее дешёвый сплав, потемневший от кожи, дождя и времени. Форма неправильного круга, как будто его вырезали из старого жетона или крышки. На одной стороне грубо нацарапана птица с раскрытым крылом. На другой — три короткие линии и точка. Никон видел этот знак впервые, но почувствовал: он не декоративный. Детский, домашний, сделанный человеком, который не умел работать красиво, но очень хотел оставить метку.

Мирана положила амулет на ладонь.

Не на стол.

Держала у себя.

— Если я разрешу, ты скажешь только то, что важно. Не будешь вытаскивать всё подряд.

— Да.

— Если увидишь старое имя, не произнесёшь без моего разрешения.

— Да.

— Если амулет начнёт тянуть так, будто хочет вернуть меня туда, где меня записывали, остановишься.

— Да.

— Если поймёшь, что правда разрушит меня, а не поможет, промолчишь.

Никон помедлил.

— Я могу не понять вовремя.

— Тогда Саверий тебя ударит.

— Он давно мечтает.

— Не без оснований, — сказал Саверий.

Мирана положила амулет на чёрную ткань.

Но пальцы не отпустила.

— И ещё.

— Что?

— Не делай из меня спасённую девочку.

Никон кивнул.

— Не буду.

— Я не Лика. Не Нелла. Не Тев. Не твоя запись в деле.

— Мирана с Мёртвой улицы, — сказал он.

Она усмехнулась.

На этот раз почти живо.

— Вот это уже ближе.

Саверий подготовил место для чтения. Не так тщательно, как для шкатулки, но достаточно осторожно. Чёрная ткань, две чаши соли, глухое стекло рядом, пепельная нить на случай резкого отклика. Иглу ложного шва он не доставал. Никон и не просил. Это не была операция по отсечению. Только чтение внешнего контура. Амулет лежал между Мирановыми пальцами, как зверёк, которого можно показать, но нельзя отдавать чужим рукам.