Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 291 – Евгений Ключников

Под глухим стеклом лежала коробка из Дома ничьих, и деревянная кукла без руки смотрела в потолок нарисованными глазами, которые никто не ослепил до конца.

А до следующего заката оставалось слишком мало времени, чтобы научиться спасать судьбы.

Но достаточно, чтобы попытаться не дать их снова продать.

Мирана не хотела смотреть на куклу.

Она не говорила этого вслух. Мирана вообще редко говорила вслух то, что можно было спрятать за короткой колкой фразой, быстрым движением, ножом в руке или привычкой стоять у двери так, чтобы видеть сразу два выхода. Но после возвращения из Дома ничьих она ни разу не подошла к коробке, найденной в комнате смотрительницы. Не поправила ткань, не проверила соль, не спросила Никона, не изменился ли след. Она делала вид, что занята другим: укрепляла заднюю дверь после ночного удара, проверяла чердачный лаз, перебирала свои ножи, спорила с Саверием о том, что человек, умеющий прятать долговую книгу в сейф, но оставляющий старую лестницу скрипеть на третьей ступени, не имеет права называться осторожным. Всё это было убедительно. Почти.

Только каждый раз, когда взгляд случайно скользил к глухому стеклу, под которым лежала детская коробка, Мирана становилась неподвижной на долю секунды.

Там, среди пуговиц, обломков дощечек, простых амулетов, красной нити и маленького кораблика, лежала деревянная кукла без руки. Не редкая. Не красивая. Грубо вырезанная, с нарисованными глазами, которые за годы почти стёрлись, и с туловищем, обмотанным грязной полоской ткани вместо платья. Никон уже прочитал её поверхностно и знал имя: Лика Мель. Девочка из соседнего дома, которую когда-то «передали в семью сапожника», а на деле провели через приютскую печать и продали как носителя тихого слуха. След после передачи был ослеплён, но одно оставалось несомненным: после официального исчезновения Лика была жива.

Это знание не спасало. Не возвращало. Не указывало дорогу. Оно только превращало старую детскую догадку Мираны в подтверждённую улику. И от этого становилось хуже.

Нелла спала у печи, свернувшись рядом с братом. Тев — уже Тев, хотя ещё не полностью свободный от чужого шва, — лежал неподвижно, прижимая к груди деревянную лошадку с обломанным ухом. Иногда во сне его губы двигались, но Никон не мог понять, произносит ли он своё имя или отгоняет чужое. Эдмар Ретт сидел в кресле, которое Саверий вытащил из задней комнаты и назвал «слишком хорошим для живого свидетеля, но слишком плохим для покойника». Старик почти не говорил, да и не мог говорить о главном. Медальон с миниатюрами семьи лежал у него на груди, а архивный жетон — на столе рядом с коробкой из приюта. Иногда Эдмар касался жетона двумя пальцами, словно проверял: он ещё здесь, свидетельство ещё не отняли, память не ушла обратно в ту чёрную дыру, где рынок Третьей руки держал проданные имена.

Саверий сидел за прилавком перед старой долговой книгой.

Он не открывал её. После того как книга едва не стала каналом для закрепления Никона в роли оценщика Третьей руки, Саверий обращался с ней уже не как с инструментом, а как с больным хищником, которого пока удалось связать, но не приручить. Книга лежала под глухим стеклом, окружённая солью, чёрной нитью и тремя пустыми долговыми формами. На одной из них Саверий начал писать новый внутренний акт о временном приостановлении признания держателя и трижды зачеркнул первую строку, потому что ни одна формулировка не казалась достаточно безопасной. Он не признавался, но Никон видел: старьёвщик впервые боится собственной бухгалтерии так, как боялся бы чужого проклятого предмета.