Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 1 – Евгений Ключников

Егор Воронцов умер не красиво.

Не под музыку, не под свист пуль, не в последнем рывке к спасению мира и даже не на руках у женщины, которая, склонившись над ним, плакала бы так, будто вместе с его дыханием из неё вытягивали половину души. Никакого высокого смысла в его смерти не было. Ни жертвенности, ни знамения, ни странного света в конце коридора, ни голоса, который произнёс бы: «Ты избран». Был только обычный, унизительно будничный конец человека, который слишком долго откладывал жизнь на потом, слишком часто говорил себе «разберусь завтра», слишком мало спал, слишком много терпел и в какой-то момент обнаружил, что сердце — не метафора, не символ и не красивая литературная условность, а кусок упрямой плоти, которому тоже однажды надоедает работать за двоих.

Последним, что он запомнил из своего мира, был потолок.

Самый обычный потолок в съёмной квартире: неровный, с едва заметной трещиной возле люстры, которую он давно собирался заклеить или хотя бы замазать, но, конечно же, не замазал. На столе остывал чай. На экране ноутбука висел открытый документ, где курсор мигал после недописанной фразы, и эта фраза теперь казалась ему почти издевательской, потому что начиналась словами: «Главное — успеть…» Что именно успеть, Егор уже не помнил. Отправить текст? Ответить на письмо? Перевести деньги? Позвонить кому-то, кому стоило позвонить ещё месяц назад? Встать, наконец, с кресла и открыть окно, потому что в комнате было душно? Всё это смешалось в один грязноватый ком незавершённости, и самым обидным в смерти оказалось не то, что она пришла, а то, что она пришла некстати, как курьер без звонка, когда ты не одет, не готов и вообще не собирался никого принимать.

Ему стало плохо внезапно, хотя задним числом он, наверное, мог бы вспомнить десяток предупреждений: тяжесть за грудиной, странный холод в пальцах, тошнотворную слабость, с которой он спорил, как спорят с надоедливым уведомлением на телефоне. Потом мир сузился до собственного дыхания. Потом дыхание стало чужим, неправильным, рваным. Потом он попытался подняться, но рука соскользнула со стола, чашка упала на пол, чай разлился тёмным пятном, и Егор ещё успел подумать — с той нелепой хозяйственной досадой, которая иногда переживает даже ужас, — что ламинат вздуется. После этого он увидел потолок. Трещину возле люстры. Серую полоску света от экрана. И понял, что никакой великой развязки не будет.

Он умер как человек, которого никто не успел спасти.

А потом — не было ничего.

Не было туннеля. Не было суда. Не было ангелов, демонов, строгих предков, списка грехов или саркастичного бога с папкой личного дела. Не было даже ощущения падения. Были только тьма и странная пауза, растянутая не на секунды и не на века, а на что-то такое, к чему не подходило человеческое измерение. В этой паузе он словно не существовал, и всё же какая-то малая часть его продолжала цепляться за себя, как утопающий цепляется за мокрую щепку. Он не думал словами. Не помнил лица. Не знал имени. Но где-то на самом дне этой тьмы всё ещё дрожал крохотный упрямый остаток: я был.

И именно этот остаток, кажется, оказался достаточно тяжёлым, чтобы его куда-то уронили.

Сначала пришёл запах.

Не свет, не звук, не боль — запах. Такой густой и отвратительно подробный, что Егор, ещё не успев понять, жив он или нет, захотел закашляться. Пахло старой пылью, мышами, прогорклым маслом, плесенью, мокрой кожей, кислым вином, свечным огарком, сухой травой, железом, кровью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, мертвенным, будто где-то рядом давно лежала забытая тряпка, которой вытирали не воду. Этот запах не просто проникал в нос. Он забивал рот, оседал на языке, лез в горло и казался настолько вещественным, что его можно было бы соскрести ногтями с нёба.