Я не стала ждать, пока Макар бросится к окну или выбежит на улицу.
Я развернулась, нащупала ногой скользкую ступеньку пожарной лестницы и начала
быстро, почти вслепую спускаться вниз. Ботинки соскальзывали, я ободрала ладони
о ржавый металл, но не чувствовала боли. Спрыгнула на мокрую землю с высоты
последнего метра, едва удерживая равновесие в жидкой грязи.
У подножия лестницы лежал мой термос — металлический бок был сильно помят,
из-под крышки тонкой струйкой сочился горячий пар, пахнущий мятой и зверобоем. Я
не стала его поднимать.
Я побежала. Спотыкаясь, утопая в грязи, задыхаясь от холодного воздуха, который
обжигал легкие. Я бежала прочь от этой школы, от этого золотого блеска на ее
запястье, от этой удушливой, грязной лжи.
За спиной послышался глухой стук открываемой двери школьного крыльца, мужской
голос выкрикнул в темноту:
— Кто здесь?! Эй!
Но ветер унес его крик в сторону. Я уже выскочила за калитку, растворяясь в
мокрой, штормовой темноте ноябрьских улиц Красного Яра.
Я бежала домой. Туда, где спали мои дети. Туда, где теперь начиналась моя новая,
совершенно свободная жизнь. Ольга видела меня. Она знала, что
я знаю. И этот страх теперь будет жить с ними каждую секунду. А мой страх
остался там, на ржавом карнизе второго этажа, вместе с помятым термосом в
грязной траве.
Я не стала подниматься на второй этаж. Сбросила мокрый, пахнущий болотом и
дождем дождевик прямо на пол в прихожей, разулась и прошла на кухню. В доме было
тепло, но меня продолжало трясти мелкой, непрекращающейся дрожью.
Свет зажигать не стала. Села на деревянный стул у окна, поджав под себя ноги, и
уставилась в темноту.
Время текло медленно, почти осязаемо. На стене мерно, со скрипом тикали часы,
отсчитывая минуты моей прошлой жизни. Двадцать лет. Двадцать лет я отдала
человеку, который сейчас, возможно, всё еще оттирал воображаемую воду с сухого
пола кабинета литературы. Я вспомнила наши первые годы в Красном Яре, когда у
нас не было ничего, кроме старого трактора и безумного желания выбиться в люди.
Вспомнила, как мерзли руки, когда мы вместе сортировали первый урожай в холодном
сарае. Как радовались каждой копейке. Как я засыпала на ходу, совмещая дежурства
в больнице и его бухгалтерию.
И всё это — ради того, чтобы в сорок пять услышать, что я «обабилась», и
увидеть, как он дарит золото молодой девице на глазах у затихшей школы.
Около пяти утра дождь наконец прекратился. Небо за окном начало медленно
светлеть, наливаясь тяжелым, оловянным цветом. В этом сером рассветном полумраке
очертания кухни казались резкими, угловатыми. На столе белела чистая салфетка,
сиротливо поблескивали немытые чашки после ужина.
Шуршание шин по мокрому гравию раздалось в начале шестого. Макар возвращался. Он
ехал медленно, словно не хотел будить дом, но я слышала каждый звук. Глухой
щелчок закрывающейся дверцы машины. Шаги на крыльце.
Ключ в замке повернулся тихо, с мягким щелчком. Макар вошел в прихожую, стараясь
не шуметь. Он долго раздевался, шуршал курткой, вешая ее на вешалку. Видимо,
надеялся, что я сплю, и он сможет тихо прошмыгнуть в гостиную на свой диван.
Когда он шагнул на кухню, я протянула руку и щелкнула выключателем.
Резкий, желтый свет залил кухню, заставив Макара испуганно вздрогнуть. Он
отпрянул назад, прижавшись спиной к косяку двери, и зажмурился.
