Макар просто взял их и перевел на золото для чужой девки. Назвал это «закупкой
удобрений» или «упаковочного материала».
Я сидела на коленях на холодном полу, сжимая в одной руке пустую синюю
коробочку, а в другой — тонкий термальный чек. Слез не было. Было только
ощущение абсолютной, хрустальной ясности. Мое «луковое горе» подошло к концу.
Мужчина, которого я любила, которого поддерживала все эти годы, умер для меня
сегодня в 23:30, когда ответил на этот ночной звонок.
Я аккуратно сложила чек обратно в коробочку, закрыла ее и положила в карман
своего домашнего халата. Затем поднялась, подошла к окну и посмотрела в темную,
залитую дождем даль, где угасали огни Красного Яра.
Они сейчас там. В теплом учительском домике или в пустом классе литературы. Он
надевает на ее нежное запястье золотой браслет, шепчет слова о своей «музе», а
она восторженно смотрит на своего «героя». Пусть наслаждаются. Пусть эта ночь
станет для них самой счастливой.
Потому что она — последняя спокойная ночь в их жизни. Я больше не буду ломовой
лошадью, Макар Егорович. И разрушать свою жизнь я тебе больше не позволю.
Вскипевший чайник щелкнул в темноте кухни, оборвав затяжной свист. Я нащупала
заварку, бросила щепотку сушеной мяты и зверобоя в старый металлический термос,
залила крутым кипятком. Термос сразу стал горячим, приятно обжигая пальцы.
Зачем я это делала? Наверное, говорил во мне многолетний инстинкт врача. Мне
нужно было оправдание. Рациональное, неоспоримое прикрытие на случай, если меня
кто-то увидит. Заботливая жена не может уснуть в штормовую ночь, переживает за
мужа, который по колено в ледяной воде спасает школьное имущество, и несет ему
горячий чай. Обычная сельская история. Простая, понятная ложь, за которой я
пыталась спрятать свою кровоточащую правду.
Я натянула теплые шерстяные носки, обула старые, видавшие виды рабочие ботинки,
накинула тяжелый брезентовый дождевик темного цвета. Повязала на голову плотный
шерстяной платок, спрятав под него волосы. Зеркало в прихожей я обошла стороной
— мне не нужно было видеть свое лицо. Я знала, что там застыло выражение, с
которым хирурги идут на сложную, безнадежную операцию.
На улице ночь встретила меня яростным порывом ветра. Дождь со снегом мгновенно
залепил лицо, ледяные струи потекли по щекам, забираясь под воротник. Но я шла
вперед, упрямо переставляя ноги по вязкой, глубокой грязи. Село спало. Окна изб
были темными, безжизненными, только редкие уличные фонари раскачивались на
проводах, отбрасывая на дорогу длинные, уродливые тени. Единственным звуком в
этой мокрой темноте был хлюпающий шорох моих шагов и далекий, приглушенный вой
чьей-то цепной собаки.
Школьный забор показался впереди черным частоколом. Стоянка у ворот была пуста,
если не считать пикапа Макара. Наш «УАЗ» стоял сиротливо, уткнувшись бампером в
кусты сирени. Мотор был заглушен, фары темные, но стекла изнутри уже успели
покрыться легкой испариной.
Я вошла на территорию школы через приоткрытую калитку. Здание стояло огромной,
безмолвной глыбой. Окна первого этажа были абсолютно темными. Никаких следов
аварии, никакой суеты, никакого шума работающих насосов. Тишина. Только ветер
свистел в водосточных трубах.
Я обошла здание сзади, направляясь к двухэтажной пристройке, где располагались
кабинеты старших классов. И сразу увидела это.
