Книга Погрешность, страница 233 – Э. Шрайбер

Я приходил через день. Совестно всё равно было.

Занятия разделились.

Раньше это было одно и то же: двор с Хельгой, берег с Хельгой и Кассием. Теперь стало три вещи, и на каждую уходил свой кусок дня.

Хельга тренировала физически. Кассий объяснял, что происходит с телом. И к этому добавилось третье, чего раньше не было вовсе.

Кассий начал учить меня языку.

Не северному — на нём я и так прекрасно говорю, — а тому, на котором говорят там, куда мы собирались идти.

— Тебе не надо говорить красиво, — сказал он на первом же вечере. — Тебе надо, чтобы тебя понимали и ты понимал сам. Красиво — научишься сам, со временем и если захочешь.

Он начал с чисел. Я сам попросил.

Первые три вечера я повторял за ним и слышал, что говорю не то. Он поправлял ровно, без насмешки, иногда по десять раз одно слово, и на десятый я всё равно говорил не так.

— У тебя язык стоит не там, — сказал он. — Не в горле дело. Подвинь его вперёд, к зубам.

Я попробовал. Вроде стало похоже.

— Вот. Теперь ты сказал «хлеб», а не «лошадь».

С самого начала было что-то не так.

Числа были почти те же.

Не совсем те, но так, что я угадывал их раньше, чем он договаривал. Дальше пошли еда, вода, дорога, крыша, лодка, — и половину я угадал тоже.

Буквы в словах стояли немного иначе, а некоторые и выглядели иначе при письме. Окончания были другие. Но основа под ними была знакомая, и я понимал, какая основа, ещё не зная самого слова.

И я понял, что мне это напоминает.

Славянские языки. Я в них никогда особо не лез, но помню, как в одном тексте я разбирал написанное, ни дня его не учив, а сказанное вслух не понимал вовсе.

Здесь оказалось похоже, только разошлось дальше. Там я угадывал три слова из четырёх, тут — одно из двух.

— Почему они так похожи? — спросил я.

Кассий отложил уголёк.

— На это есть одно объяснение, которое большинство считают истиной, — сказал он. — Но этого никто не доказал.

— И что это за объяснение?

— Изначально язык был один. Потом люди разошлись — по берегам, по горам, на разные материки. И люди из-за больших расстояний через сто лет говорили уже по-разному, а через тысячу — так, что не понимали друг друга.

— И это всё?

— Это всё. Расстояние и время. Ничего больше не нужно. Язык у каждого народа стал развиваться по-своему.

Он подобрал уголёк обратно.

— Из этого следует нечто полезное. Если ты понимаешь, как язык собран, тебе не нужно учить каждый заново. Тебе нужно запомнить, чем он отличается от того, который ты уже знаешь. Отличий всегда меньше, чем слов.

— Сколько языков ты знаешь?

— Достаточно, чтобы говорить и меня понимали на всех материках, — сказал Кассий и на этом закрыл разговор.

Я вёл записи на обрези дощечек, что брал в мастерской, и к концу первого месяца мне уже некуда было их складывать.

С вратами всё шло хуже.

Хельга и Кассий взялись за это вдвоём, и уже целый месяц у нас ушёл на повторение одного и того же.

Надо было собрать энергию в одном месте, зафиксировать её и отпустить разом, вместе с ударом.

Направить я мог, а вот удержать не выходило. У меня выходило гнать её куда угодно: в кулак, в ногу, в спину. Только гнал я её так, как воду гонят через открытую трубу — течёт и течёт, много, ровно и без толку.

Удар от этого не становился сильнее. Он просто тратил немного больше энергии.