Книга Погрешность, страница 231 – Э. Шрайбер

Она посмотрела на меня.

— Сперва пойду на отбор. Кто проходит — учится даром. Не пройду — заплачу.

— А если не хватит?

— Тогда найду работу в городе и пойду на второй год.

Четыре года она натаскивала меня по вечерам, отбивая запястья, и ни разу не сказала, что копит.

— Почему именно эта?

— Потому что у меня врата топора, — сказала Хельга. — А это одна из лучших школ и находится не за два года дороги от дома.

Мать за всё это время не сказала ни слова.

Я посмотрел на неё и увидел то, чего видеть не хотел: она была не удивлена — расстроена.

— Мам.

— Всё в порядке, — сказала она.

— Не похоже.

— Всё в порядке, Стейн. — Она сложила руки на столе. — Про короб я знаю восемь лет.

Хельга открыла рот и закрыла.

— Я вытирала под лежанкой, — сказала мать. — Внутрь я не смотрела. Но и так догадалась.

Она повернулась ко мне.

— И про тебя я тоже знаю. Не что именно — я в этом ничего не понимаю. Но с осени с тобой что-то не так, и это не горе. Горе я знаю, как выглядит. У тебя что-то другое.

Я не нашёл, что ответить.

— Я думала, ты уйдёшь. Я только не думала, что вы оба и в одну весну.

— Мы можем…

— Не можете, — сказала мать. — И не надо.

Она посмотрела на брата.

— Раньше я бы вас постаралась отговорить. Теперь могу отпустить.

— Из-за меня, что ли, — сказал Эйвинд.

— Из-за тебя.

Она сказала это просто, как говорят про погоду, и Эйвинд отвернулся к очагу и долго на него смотрел.

— Я остаюсь, — сказал он в очаг. — Насовсем. Мастерская стоять не может, она клану нужна, а рук в ней теперь нет. — Он обернулся ко мне. — И тебе надо идти. Одно к одному и выходит.

— Ты уверен?

— Мне уже почти пятьдесят, и тридцать из них я прожил у чужого берега, — сказал Эйвинд. — Уверен.

Сигрид фыркнула.

— Он уверен со вчерашнего дня. Я — ещё с осени.

Уже за полночь, когда Кассию постелили у очага, а Хельга унесла короб обратно, я стоял у двери и смотрел в комнату.

Мать убирала со стола.

Потом она вытерла руки, отодвинула лавку и села.

Просто села к столу и сидела.

Я стоял и считал, потому что иначе не умею.

С той ночи, когда погиб отец, прошло три месяца.

Всё это время она вставала до рассвета и ложилась последней. Ела стоя, у печи, между двумя делами. Двое суток просидела у моей постели без сна, а потом снова пошла работать по дому.

Ни разу за эти месяцы я не видел, чтобы она сидела просто так.

Она сидела и смотрела на огонь, и лицо у неё было спокойное.

Мне было шестнадцать лет. Совсем скоро я уходил на два года дороги и не знал, что там будет и вернусь ли я вообще.

А она наконец села. Простое действие, что имело для меня огромное значение.

Я ещё немного посмотрел на неё и пошёл спать.

Кланы ушли за три дня.

Озёрные первыми, следом Чёрный Плёс, последними — восточные, часть из которых лодки взяли взаймы.

На четвёртое утро берег был пуст, и от стоянок остались только круги вытоптанного снега, располагающиеся чёрными пятнами по всему берегу.

Но ушли не все.

Тридцать четыре человека остались, и я узнал об этом не сразу, а по лицам тех, кто заглядывал в мастерскую.

Люди приходили с работой, и половину из них я не знал.

Кто-то остался потому, что дома у него теперь никого не осталось, кто-то — потому что здесь нашёл себе половинку, а кто-то просто остался у родственников.