Книга Погрешность, страница 230 – Э. Шрайбер

— Он тридцать лет резал мне верёвку и рыбу. Ничего геройского, о чём ты мог бы подумать.

Эйвинд посмотрел на нож и ничего не сказал.

Потом выпрямился и посмотрел на меня прямо.

— Скамья у окна.

— Что скамья?

— Низкая, с косым вырезом слева. Она ещё цела?

Я знал эту скамью. Я семь лет ставил на неё ногу, когда строгал что-то длинное.

— Вроде целая.

— Моя, — сказал Эйвинд. — Первое, что он взял и не переделал. Я потому и помню.

Я сидел и думал не о скамье.

Я думал о том, что Брин ничего не выбрасывал.

— Эйвинд, — сказал я. — Он тебе не ответил не потому, что ты плохо работал.

Я сказал это раньше, чем сообразил, что говорю.

— Он и мне не отвечал. Семь лет. Я спрашивал его по-разному.

— И что ты решил?

— Что он просто не умеет объяснять и ему проще показать.

Тогда я и вспомнил оговорку Брина.

Про то, что фейри устроены иначе. Не через врата. Сорок лет подмастерьем и шестьдесят мастером.

Я тогда решил, что это присказка. Что старики любят пугать сроками.

Шесть лет.

Эйвинд подошёл к нему на шестой год и спросил, будет ли он мастером. По счёту Брина это был даже не вопрос. Это был мальчишка, который отработал шестую часть срока и захотел ответа.

И Брин, наверное, просто не понял, о чём его спрашивают.

Я повернулся к Кассию.

— Когда была последняя крупная война?

Он не удивился.

— Сто пятьдесят лет назад. Может, чуть больше.

Я кивнул и стал считать.

Брин обронил мне однажды, вскользь, что счёт у него остановился на нуле сто восемь лет назад. Тогда я не обратил на это внимания.

Сто восемь. И до того — сорок подмастерьем и шестьдесят мастером, если он говорил про себя.

Сто пятьдесят и двести с лишним — это не один век. Думаю, для тех, кто живёт столетиями, это чуть ли не соседние года.

Я посмотрел на Кассия. Кассий смотрел в миску.

Осенью я видел через окно, как они спорили в мастерской. Слов я не слышал. Брин стоял ко мне спиной, а Кассий говорил и ушёл, не договорив.

Кассий доел и отставил миску, и не сказал вообще ничего.

Я не стал спрашивать дальше при матери. Я постарался запомнить мысль, чтобы потом задать один вопрос Кассию.

— Я ухожу весной, — сказал я.

Ложка Хельги стукнула о край миски.

Я говорил, глядя на стол, потому что смотреть в лица было тяжелее.

— Мне нужна информация, которую могут дать в школах. Кассий идёт на юг, и по дороге есть место, где стоит школа, что подходит мне. Он берёт меня с собой.

— Далеко? — спросила мать.

Вот этого вопроса я боялся весь вечер.

— Два года дороги.

Тишина вышла долгой.

— В один конец, — добавил я, потому что молчать было хуже.

Хельга положила обе ладони на стол.

— Я тоже ухожу, — сказала она.

Я повернулся к ней так резко, что чуть не свалил миску.

— Куда?

— В Школу Топора Зимы. — Она сказала это ровно, как говорят название своего двора. — Северная. Не самая сильная, но очень хорошая.

— С каких пор ты…

— С десяти лет.

Она встала, вышла в другую комнату и вернулась с коробом. Короб я знал. Он стоял под её лежанкой сколько я себя помню. Она поставила его на стол и открыла.

Там лежали деньги. Не горой — ровными связками мешочков, перевязанными жилой, и на каждой связке был узелок, и узелков было много.

— Каждый промысел, — сказала Хельга. — Десять лет. Всё, что причеталось мне.

— Ты никогда…

— Я и не собиралась говорить, пока не наберётся нужная сумма. — Она закрыла крышку. — Оно набралось прошлой весной. Потом было лето, и стало не до того.