Книга Погрешность, страница 235 – Э. Шрайбер

Столб дёрнулся в земле.

Я отнял руку и посмотрел.

В коже была вмятина. Не примятость — вмятина, и верёвка под ней просела и ушла немного в дерево, и края стояли на месте, не расправляясь.

Костяшки не болели. Это было самое странное.

Хельга подошла и потрогала вмятину пальцами.

Она ничего не сказала, но глаза у неё стали чуть больше от удивления.

Кассий сидел на бревне и молчал долго.

— Это из-за пролома, — сказал он наконец.

— Что?

— Всё это. — Он показал подбородком на столб. — Такого не должно быть через два месяца после третьих врат.

Хельга обернулась.

— Я уже думала, мне чудится.

— Нет, тебе не кажется, — сказал Кассий.

— Чтобы вылить столько за один раз, — сказала она, — ему надо было заниматься не два месяца. Год. Может, больше.

Они оба посмотрели на меня.

Я стоял и не знал, как мне вообще реагировать.

— Объясни, — сказал я. — С начала.

Кассий подобрал с земли прутик и стал чертить на снегу.

— Первые врата, — сказал он, — по сути заслон.

— Хорошо, — ответил я.

— Он открывается и закрывается сам. Человек им не управляет и вообще о нём не думает всю жизнь. Заслон впускает столько, сколько нужно, и держит всё остальное снаружи.

— У меня его нет.

— У тебя вместо него дыра, и через неё идёт всё. Это ты знаешь.

Он провёл прутиком линию.

— Дальше. То, что вошло, идёт по каналам к открытым вратам. Врата — это две вещи сразу: место, где хранится энергия, и место, откуда она выходит. Кувшин с носиком.

— Резервуар и сток. Ты говорил.

— Говорил. Теперь важное. — Он поднял прутик. — Каналы от того, что по ним идёт, становятся шире. Врата от того, что их опустошают, становятся больше. И то, и другое тренируется само, если работать над этим достаточно долго.

— А первые?

Кассий помолчал.

— Принято считать, что первые не растут вовсе. Сколько тебе дано, столько и есть.

— А на самом деле?

— На самом деле растут и они. Просто так медленно, что заметить это нельзя, если ты не живёшь столетиями.

Он сказал это спокойно и не стал добавлять, откуда сам знает. Рольф, похоже, даже не уловил оговорку.

— Теперь про тебя, — сказал он. — В тебя входит больше, чем в доброго мастера. Не потому, что ты чем-то хорош, а потому что у тебя нечему держать. И при этом ты каждый день на работе и каждый вечер здесь, и ты опустошаешь себя досуха, потому что иначе тебе плохо.

— Я это делаю не только ради тренировки.

— Ты это делаешь, чтобы жить как нормальный человек. — Кассий бросил прутик. — И тренируешь при этом и каналы, и врата, каждый день, не зная об этом. Вот от этого и такая вмятина.

— У всех же так.

— Нет. — Он покачал головой. — У человека с первыми вратами заслон закрывается, когда ему достаточно. Тот, кто хочет расти, лезет из кожи, чтобы вылить всё до дна и открыть заслон пошире. Это работа, и её делают через силу, и половина бросает.

— А я.

— А тебя никто не спрашивал. Тебе заливают полную бочку каждое утро, хочешь ты того или нет, и ты либо выливаешь, либо ходишь зелёный. Ты столько времени делал через день то, за что другие берутся раз в неделю и потом отлёживаются.

Хельга села на бревно рядом с ним. Рольф дожевал лепёшку и вытер руку о штаны.

Я стоял и складывал это заново, и оно складывалось в достаточно хорошую картину.

— Ладно, — сказал я. — Это ведь хорошая новость?