Книга Ледяные волки, страница 54 – Александр Тамоников

Иванову тяжелее. У него диск к ДП-27 — три кило чистого веса, плюс запасные патроны россыпью в подсумках, плюс основной запас взрывчатки — два кило тротила плюс мины МПМ, магнитные, тяжелые, в специальном чехле на поясе. Петров взял патроны и ракетницу. Распределили по арифметике Петрова: восемьдесят процентов всего — тройке, остальное — в грот, Соколову с Ковалевой.

Ничего лишнего. Ни грамма. Каждый килограмм учтен, каждый патрон сосчитан.

Он дышал строго через нос, глубоко и медленно, давая воздуху согреться в носовых пазухах, пройти через гортань, трахею, бронхи — и только потом попасть в легкие. Правило, вбитое еще в первую зиму инструктором — старым полярником с Земли Франца-Иосифа, который потерял два пальца на ногах и наполовину слух, но учил молодых: «На морозе ниже двадцати — дышать ртом нельзя. Воздух обжигает бронхи, слизистая покрывается ледяной коркой, начинается кашель. А кашель в тишине — смерть. Не твоя смерть — смерть группы».

Он помнил инструктаж перед выходом: «Рот закрыт намертво. Только нос. Забыл — убил группу». Инструктор не шутил. Он вообще никогда не шутил.

Позади, выдерживая дистанцию в два корпуса — семь метров, не меньше, чтобы в случае провала под лед не провалиться всем скопом, — скользили Петров и Иванов. Волков слышал их, не оборачиваясь. Тот же ритмичный звук, чуть смещенный по времени. Синхронное дыхание, почти неразличимое за шорохом лыж. Иногда — легкий скрип креплений, когда кто-то переносил вес, объезжая торос. Иногда — сдавленный выдох, когда нога проваливалась глубже, чем ожидалось.

Волков знал: Петров сзади осматривает пространство, запоминает ориентиры, сверяется с картой в голове, прокладывает обратный путь на случай, если придется уходить. Иванов прикрывает тыл, слушает, нет ли погони, нет ли патруля, нет ли самолета. Каждый делал свое дело. Молча. Без лишних слов. Слова здесь не нужны.

Он поднял руку. Сжатый кулак. Стоп.

Группа замерла. Даже дыхание остановилось. Волков прислушался. Что-то было не так. Звук? Нет, звука не было. Запах? Нет, ветер дул в лицо, чистый, ледяной, без примесей. Чутье? Просто чутье, наработанное годами, которое говорило: здесь что-то не так. Он осторожно, не делая резких движений, повернул голову влево. И увидел.

Перед ними чернела полоса. Не трещина — полноценный разлом. Ширина — метра два, может, два с половиной. Края нависали снежными карнизами — значит, старый, с оплавленными ветром краями, с сосульками, свисающими вниз, как зубы. Внизу, на глубине метров пяти, чернела открытая вода. Не бирюзовая, как бывает в учебниках, а черная, маслянистая, абсолютно непрозрачная, с редкими льдинками, плавающими на поверхности, как куски сала в холодном супе. От нее поднимался пар, густой и плотный, который в свете начинающего бледнеть неба казался седым, почти сизым, клубящимся, живым.

Запах ударил в нос — соленый, тяжелый, с холодной гнилью, с йодом и еще чем-то, давним, доисторическим. Запах открытого моря подо льдом. Запах бездны, в которую можно провалиться навсегда, и никто никогда не найдет.

Волков прикинул в голове. Обход слева, по старому паю, — плюс километр, плюс двадцать минут минимум. Обход справа — там трещины, карта показывает: не пройти, лед молодой, опасный. Прямо — риск. Но если перейти здесь, можно сэкономить полчаса. А может, и больше.