Книга Ледяные волки, страница 53 – Александр Тамоников

Снаружи, плавно нарастая из тишины, завыл ветер. Сначала одинокий, протяжный гул, потом — с присвистом. Первые острые иглы снега, гонимые порывом, закружились в проеме, зацепились за шершавую ткань ее маскхалата, застыли на металле ствола. Метель, скрывающая следы и хранящая тайны, начинала свой долгий, однотонный вой.

Она не двигалась. Только глаза, узкие щели между намерзающим инеем на ресницах, неподвижно, не мигая, смотрели в ту непроглядную белую мглу, в ту сторону, где растворилась тройка. В руках, в грубых рукавицах с прорезью для указательного пальца, она сжимала ложе винтовки. Крепко. Будто это был не просто инструмент, а якорь. Последний якорь, удерживающий ее, Елену Ковалеву, от того, чтобы самой сорваться с этого ящика и кинуться в ту звенящую пустоту, вдогонку, в неизвестность, лишь бы не оставаться одной в этой ледяной, тихой ловушке с грузом чужой жизни на совести.

Архипелаг Земля Франца-Иосифа. 20 августа 1943 года. 02:00

Снег под лыжами пел. Высокий, стеклянный звук — чистый, звенящий, как треск перемороженной ткани. Минус двадцать пять. Может, двадцать семь. В таком холоде снег не скрипит — он поет. Коротко и резко, предупреждая каждого живого в радиусе километра: кто-то идет.

Тишина вокруг была плотной, осязаемой. После недавнего воя метели — ватная, давящая тишина, в которой собственное дыхание кажется чужим, а стук сердца отдается в висках гулко, как в пустой бочке. Волков привык к этой тишине. Она была его рабочим инструментом, как нож или компас. Он умел слушать ее, умел слышать в ней то, что нужно, и отсекать лишнее.

Он шел первым, прокладывая лыжню. Широкие армейские лыжи — три пары, оставшиеся у группы после того, как две сломались еще на подходе к гроту, — то проваливались в рыхлый наст по колено, заставляя делать лишнее, выматывающее усилие, чтобы выдернуть ногу, то выскальзывали на ветровой наст — твердый, как бетон, скользкий, норовивший увести в сторону. Тогда приходилось ловить равновесие палками, переносить вес, чтобы не рухнуть, не издать лишнего звука, не выругаться от злости.

Палки с большими кольцами увязали в снегу. Он выдергивал их рывком, чувствуя, как работают мышцы спины и плеч. Синхронно: правая палка — левая нога, левая палка — правая нога. Ритм, доведенный до автоматизма за сотни километров учебных маршей по Карельскому перешейку, по Хибинам, по полигонам под Москвой. Там, в тылу, этот ритм казался скучной муштрой. Здесь от него зависела жизнь.

Задняя поверхность бедер и поясница привычно горели огнем. Не боль — просто сигнал тела: работаем, не останавливаемся, не сбавляем темп. Боль придет потом, если доживут. Сейчас ее просто нет. Есть только движение.

Вес за спиной чувствовался каждым шагом. Вещмешок набит под завязку: три полных магазина к ППШ — сто семьдесят один патрон, если считать по девять в снаряженном и один в патроннике, но патрон в патроннике он не держал на морозе — осечка будет; две гранаты РГ-42, обмотанные тряпками, чтобы не гремели; четыреста граммов тротила в шашках по двести — на всякий случай, для фугасов; сухой паек на двое суток — концентрат пшенки, сухари, шпик, плитка шоколада; смена портянок — две пары, шерстяные, запасные; фляга со спиртом, пол-литра, разбавленных до сорока градусов, чтобы пить можно было, не сжечь горло. Всего килограммов двадцать пять, не меньше. Может, двадцать семь.