Книга Ледяные волки, страница 51 – Александр Тамоников

— Понятно, товарищ майор. Приказ принят.

— Сигналы. — Он достал из-под полы ракетницу, короткую, как обрубок. — Красная — тревога, нас обнаружили, готовьтесь к своему бою. Три зеленые — задача выполнена, идем к вам. Две красные подряд… — Он сделал микроскопическую, но заметную паузу. — Не стрелять без крайней нужды. Свет и днем виден за километры. Крайний срок подачи нами сигнала — 9:00.

Он протянул ей две картонные гильзы — обе красные. Она взяла их. Они были ледяными, почти прилипали к коже рукавиц.

Волков и Иванов уже были похожи на снежных идолов. Надеты маски-намордники, оставлены только узкие прорези для глаз. ППШ на длинных ремнях на груди, вещмешки за спиной, лыжи поставлены вертикально у ноги. Они стояли у входа, два силуэта, застывшие в последнем ожидании. Иванов обматывал белым бинтом из санитарной сумки металлические пряжки на рюкзаках и карабины, глуша возможный лязг. Волков последний раз проверял, не примерзли ли тросики креплений на лыжах к стальным скобам.

Петров напялил маску. Лицо исчезло. Остались только эти серые, ничего не выражающие щели. Он сделал шаг к Соколову, присел на корточки рядом, положил руку на его плечо. Хлопнул тяжело, по-мужски, раз-другой.

— Продержись, Вихрь. Держи связь.

— Не задерживайтесь там, товарищ майор, — выдавил Соколов, пытаясь ухмыльнуться. Получился напряженный оскал, обнаживший сжатые зубы.

Петров встал. Он посмотрел на Ковалеву. Долгим, невыносимо долгим взглядом, который тянулся секунды, а казалось — минуты. В этом взгляде была вся тяжесть принятого решения, вся немыслимая ставка на ее выдержку. И еще что-то, что она не осмелилась назвать даже про себя, — тень сожаления? Нет, не сожаления. Признания. Признания того, что он оставляет лучшее, что у него есть, на волоске. Потом он резко кивнул Волкову.

Тот откинул плащ-палатку.

Удар был не от ветра — его еще не было. Удар абсолютного, сухого холода в минус двадцать пять. Он ворвался в грот, как жидкий азот, выжигая остатки тепла из легких Ковалевой, заставляя ее рефлекторно задержать дыхание. За проемом открылась бездна — чернота, усыпанная немигающими, ледяными бриллиантами звезд. Тишина снаружи была не просто отсутствием звука. Это был гул вакуума, звенящая, давящая на барабанные перепонки пустота, в которой даже собственное сердцебиение казалось предательски громким.

Волков скользнул в эту черноту первым. Бесшумно. Одна секунда — его силуэт в проеме, затем — растворение в темноте. Иванов перевалился через низкий порог следом, его массивная фигура на мгновение заслонила звезды, потом и он был поглощен тьмой.

Петров на пороге обернулся. Не к людям. К месту. К точке на карте, которая на несколько часов перестала быть укрытием, а стала клеткой. Его взгляд, не видящий из-за маски, скользнул по синим прожилкам стен, по потухшей печке-буржуйке, по брезенту с жалкими остатками снаряжения, по лицу Соколова, по ее винтовке, прислоненной к стене. Он замер на долю секунды. Потом шагнул вперед. И исчез.

Она бросилась к выходу, присела на корточки у самого края, вполовину высунувшись наружу. Холодный воздух обжег лицо, тут же начал сковывать влагу на ресницах. Сначала она ничего не видела. Только беспощадную россыпь звезд и бесформенную, чуть более светлую белизну снега. Потом слух, напряженный до боли, начал вычленять из звенящей тишины звуки. Глухой, аккуратный скрип — наст, продавливаемый под лыжами. Еле слышное шуршание ткани о ткань — маскхалат о бекешу. Потом короткий, приглушенный скрежет — где-то в темноте кто-то проверил ход затвора на ППШ, не досылая патрон, просто желая убедиться, что механизм не застыл.