Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 3 – Айлин Лин

— Когда человека лишают всех прав состояния, имущество его отбирают. Всё, дочиста. Но, прежде чем отдать остаток в казну, по закону надо расплатиться с теми, кому он задолжал. А князь задолжал по самые уши, и кредиторы у него зубастые. Первый — банк. Второй — казна.

— Мост этот окаянный, — проворчал Фома Акимыч. — Сколько от него бед.

— Вот эти двое, банк да казна, — кивнув, продолжила я, — и поделили всё княжеское имущество промеж себя. Дома, землю, бумаги, обстановку — всё ушло им, в уплату долгов. Подчистую до самой завалящей табуретки. А я в той очереди стою последней, за ними. И до меня попросту ничего не дошло. Делить было уже нечего.

— Это что ж за закон такой? — Степанида осуждающе покачала головой. — Тебя обокрали, а тебе же и кукиш. Виданное ли дело⁈

— По закону всё верно, — отозвалась я. — И знаешь, я ведь и не рассчитывала. Не нужны мне его деньги. Брезгую я ими, на тех деньгах кровь. Обойдусь.

Я говорила чистую правду. Не было во мне ни обиды на закон, ни жадности до Горчаковского добра. Одна брезгливость.

— А что с Покровским?

— Долги, что Горчаков наделал по приписным землям, спишут с его же конфискованного добра, не с меня. На мне долгов нет.

— Ох, — вздохнула Степанида, Антон довольно улыбнулся. — Облегчение-то какое!

— Не могу не согласиться, — кивнула я. — Всё вернулось на круги своя.

Интерлюдия

Аграфена Львовна поставила перед братом кружку с горячим отваром и встала рядом, сложив руки на животе.

— Пей, покуда не остыл.

— Точно отравить меня удумала этими травами, — Ратманов покосился на кружку без всякого воодушевления. — От них потом весь день во рту горчит и живот крутит.

— А как же, квартира твоя мне давно глянулась, хочу стать новой хозяйкой, — фыркнула женщина, весело блеснув глазами, но тут же посерьёзнела, — пей, кому говорю.

Он проворчал что-то себе под нос, но кружку всё же взял. Левая рука, перетянутая бинтом, лежала на перевязи и слушалась дурно; всякое резкое движение отдавало под ключицу тупой болью, и оттого пил он медленно, поглядывая на часы в углу. Звонарёв запаздывал уже на четверть часа.

Сестра приехала на третий день после того, как брата принесли домой с раной в плече, оглядела холостяцкое запустение, и с тех пор в доме воцарилась диктатура, от которой Андрею Львовичу хотелось сбежать в институт, к своим чертежам. Аграфена перемыла всё и не только посуду, но и окна, переставила книги по своему разумению, отчего он теперь ничего не мог найти, и, конечно же, крепко взялась за самого хозяина.

В передней звякнул колокольчик.

— Наконец-то, — Ратманов с облегчением отставил кружку. — Аграфена, впусти. И оставь нас, разговор будет деловой.

Сестра недовольно поджала губы, но пошла открывать. Звонарёв вошёл, разматывая на ходу длинный вязаный шарф, затем протёр очки платком и водрузил их на нос.

— Андрей Львович, сегодня ты выглядишь куда лучше, нежели в день ранения, — заметил он, рассмотрев старого друга.

— А всё моими заботами, — проворчала Аграфена Львовна, — допей отвар, — строго велев брату, она величественно покинула комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

— Долго же тебя не было! — возмутился Ратманов.

— Всё некогда, столько всего надо было решить, бумаг подписать, — вздохнул гость.

— Ладно, садись уже да рассказывай, не тяни, — нетерпеливо бросил хозяин дома. — Я тут почитай третью неделю на привязи у сестрицы, и знаю ровно то, что в газетах напечатали. А газеты врут через строчку.