Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 8 – Айлин Лин

— Именно, — Ратманов ещё больше оживился, подался вперёд, забыв про плечо. — Тут ведь как надо повернуть. Не «допустите барышню к экзамену из милости», а «извольте испытать человека, что науку двинул». Формулу твою я на кафедре уже показал. Соберём бумаги по мосту у Смольного, приложим привилегию на изобретение Бегунка и все расчёты.

— Но в министерство напрямую соваться не станем, — нахмурился Борис Елизарович. — Там завернут, не глядя. Начнём-ка с человека, который изнутри поможет. Есть у меня на примете один… Кербедз Станислав Валерианович.

— А захочет ли он впрягаться за незнакомую девицу? — скептически уточнила я.

— За девицу — нет, — качнул головой Андрей Львович. — А за формулу… вполне может статься. Приведём расчёты, объясним, чья голова придумала…

— Только уговор, Сашенька, — добавил Борис Елизарович, — ты раньше времени не окрыляйся. Дозволение — это тропа длинная, а порой и вовсе в тупик. Откажут — не переживай так, будто конец свету. Главное — начать, ниточку нащупать, а там потянем.

Ещё немного обсудили детали и я засобиралась домой.

Прощаясь, Ратманов улыбнулся мне:

— Вы приезжайте, Александра Николаевна. Не по делу, а так. Мне с вами разговаривать интереснее, чем с половиной моей кафедры.

— Приеду, — пообещала я. — Непременно загляну к вам ещё.

Сани катили по Сергиевской, потом свернули к Литейному. Мороз стоял крепкий, полозья повизгивали на укатанном снегу, извозчик горбился на облучке. Макар ехал позади, как и второй мой страж, которого я даже не видела. Ратманов прав, бережёного бог бережёт, поэтому увольнять парней я не стану. И не только из-за Горчакова, есть шанс, что своей деятельностью я могу перейти дорогу кому-то другому.

Я закуталась в шубу плотнее и подумала о маленькой Тане. Утром, ещё до отъезда к Ратманову, мне принесли записку от Петра Ильича. Объявился родственник. Троюродный брат покойного князя, Аполлинарий Гаврилович Мещерин, податной чиновник из Нижнего Новгорода. Он подал прошение в дворянскую опеку, объявив себя ближайшим родственником и заявив свои притязания на попечение над девочкой. По-хорошему надо бы мне радоваться. Родня нашлась, ребёнок будет при кровных людях, всё как положено. Только радости я не чувствовала.

Я перебирала в голове вычитанное в Своде и то, что растолковал мне Пётр Ильич. Таня осталась дворянкой. Больше того, княжной: она рождена до приговора Горчакову, а лишение прав на детей, прижитых прежде осуждения, не распространяется. Отцовское бесчестье её не коснулось, звание за ней. Правда, от отцовского наследства ничего не осталось, всё ушло под долги. Зато материнское… У Софьи имелся домик под Петербургом, небольшой, и при нём земля. Часть этой земли сдавалась огородникам в аренду, за сенокос платили отдельно, а домик, если не жить в нём самим, тоже можно было отдать под дачу на лето. Скромно, но доход шёл исправно.

И вот тут-то и была загвоздка.

Опека смотрит не только за ребёнком, но прежде всего за его имуществом. Есть имущество, значит, будет и опекун, и отчёты, и управление доходами. А за труды опекуну полагается пять процентов с доходов подопечного. С Таниного скромного наследства выходит немного, но для небогатого служилого человека из Нижнего, привыкшего считать каждый рубль, и эта прибавка повод сорваться в столицу.