Книга Графиня Оболенская. Опережая время, страница 2 – Айлин Лин

— А что Москва? Стоит, шумит, ругается, да зло торгуется.

— Значит, понравилась.

— Кому понравилась? — она фыркнула, но глаза у неё смеялись. — Едва не оглохла на вокзале. Носильщики орут, бабы пироги чуть не в рот суют. Антон говорит: «Степанида Кузьминична, держитесь ближе». А куда я денусь, коли у него мой саквояж?

Я тихо рассмеялась, тем временем она продолжала:

— Дом сняли на Малой Лубянке. Место бойкое, нотариус через улицу, трактир, где приказчики кормятся. Два этажа сразу пойдут под дело, одну комнату отвела управляющему, как ты и велела, всё честь по чести. Хозяин, купчина, одышливый такой, поначалу полста пять заломил, я его до сорока восьми сбила, да ещё выторговала неделю без платы на устройство, печь и стекло за его счёт, и вывеску чтоб даром повесил.

— Сорок восемь? — хмыкнула я. — Кузьминична, тебе цены нет!

— А то, — она довольно повела плечом. — Я ему, борову, ещё и в договоре прописать заставила, что кровлю да трубы он чинит, а не мы. Нотариус аж взопрел. Леонида Васильевича мы встретили, всё показали, он вот-вот должен начать работников подбирать. Так что будет тебе, Сашенька, второе бюро.

— Спасибо, — улыбнулась я, и тёплое чувство признательности разлилось в груди. — Без тебя бы я так не развернулась.

— Ой, со временем сделала бы всё сама, — отмахнулась она, но щёки порозовели не только от наливки. — Акимыч, налей ещё.

Фома Акимыч тут же потянулся за графином.

Первое время ели молча, наслаждаясь вкусной, приготовленной с душой, едой. Звякали вилки, Фома Акимыч довольно крякал над холодцом, Степанида нахваливала пирог, и Дуняша вся светилась, потому что пирог готовила она сама. Я смотрела на них и думала, до чего же это малое и до чего огромное счастье — вот так никуда не спешить и разделить трапезу с близкими, дорогими людьми.

Потом, когда первый голод схлынул, Степанида спросила:

— Сашенька, ты уж расскажи толком. Чем оно кончилось-то, с князем? А то даже по Москве всякое плетут, кто во что горазд, а как на самом деле было?

За столом стихло.

— Горчакова лишили всех прав и отправили на каторгу на пятнадцать лет.

— Это как же — всех прав? — переспросила Кузьминична тихо. — Это что значит-то, Сашенька? Я по-учёному не пойму.

— Это значит, что князя Горчакова больше нет. Закон отнял у него всё, что он имел от самого рождения. На каторгу пойдёт не князь, а человек без звания, считай, без имени, простой ссыльный, коих сотнями гонят по этапу в Сибирь. Бритый лоб, серый армяк, кандалы, и никто там знать не будет, что он когда-то был сиятельство.

— Господи, — выдохнула она. — Страшно-то как.

— Для него — да, страшнее некуда, — кивнула я. — Эта перемена ему тяжелее самой каторги выйдет.

— Поделом, — фыркнул Фома Акимыч. — Что заслужил, то и получил. Сколько он зла наделал. Родителей ваших, царствие им небесное, погубил, вас в дом скорби упёк. Туда и дорога. Бог правду видит, да не скоро сказывает. А тут вот сказал, и ждать себя не заставил.

Помолчали, каждый думал о своём, и думы эти были невесёлые.

— А добро-то его куда? Тебе, Сашенька, должно отойти, по справедливости-то. Он же тебя обобрал до нитки, ирод, — Степанида заглянула мне в глаза.

— Я ничего не получила, — пожала плечами я.

— Как это — ничего? — Кузьминична даже привстала со стула, и лицо её пошло пятнами от возмущения. — Это после всего-то, что он с тобой сотворил? Тебе шиш, а добро его — на ветер?