Книга Пятно на репутации его светлости, страница 16 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Я смотрю на него и чувствую, как щеки начинают гореть. Он смеется не зло, но так... снисходительно, как смеются над милой детской шалостью. Над глупой, наивной девочкой, которая сказала что-то забавное. И совершенно искренне.

— В училище? — повторяет Павел Геннадьевич, отсмеявшись. — Анастасия Федоровна, вы простите старика, не ожидал…

Он достает платок и промокает им глаза.

— Учиться живописи можно, но в училище нельзя? — спрашиваю я, изображая наивность.

Раз уж не угадала с фразой, буду строить дурочку до конца. Елена Петровна мне в этом помогла, заранее обозначив мое отсутствие манер, стоило мне только поздороваться.

— Голубушка моя, — Павел Геннадьевич все еще улыбается, но теперь в улыбке этой появляется что-то снисходительное, учительское, — женщинам в наше время в училище нельзя, это ведь не институт благородных девиц. В столицах, при Академии, есть вольнослушательницы, но это... это все от лукавого, эксперименты-с. И потом, вы замужем, вам ли о художествах думать?

Ага, теперь я примерно понимаю временной промежуток, в который попала. Надо будет уточнить пару моментов. Например, уже случился «бунт четырнадцати» в Императорской Академии художеств, или пока нет.

— В столице можно? — цепляюсь я за соломинку. — Так чем мы хуже? И разве эксперименты — это плохо?

Елена Петровна делает мне знаки глазами, чтобы я перестала спорить. Сергей думает о чем-то своем. А Павел Геннадьевич, кажется, устал стоять, но почему-то не садится.

Ой… Или это из-за того, что я тоже не села? Но он никак даже не намекнул на это. Да и Елена Петровна не предложила присесть, вот я и стою.

— Вы так горячо это говорите... Откуда такая страсть к живописи? — Павел Геннадьевич смотрит на меня с любопытством, как на забавную зверушку. — И когда она у вас проявилась, случайно, не недавно, из-за рассказов Сергея? Если бы вы давно и серьезно интересовались искусством, то еще в девичестве наверняка наняли бы учителя. Уверен, возможности у вашей семьи были.

Так, а он в курсе, из какой Анастасия семьи? А я вот кроме того, что это купцы, мало что знаю. Будем импровизировать.

— Я... — запинаюсь я, лихорадочно соображая. — Я всегда интересовалась. Просто папенька считал это блажью, не понимал. Думала, хотя бы здесь меня поймут. Я по-настоящему хочу научиться.

— Научиться, — повторяет он задумчиво. — А вы понимаете, Анастасия Федоровна, что учеба — это годы? Это труд? Это не просто «хочу рисовать цветочки». Это анатомия, перспектива, композиция, копирование старых мастеров... Вы готовы к этому?

— Да, — говорю я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Готова.

Он смотрит на меня прищурившись, раздумывая. На его лице я вижу скепсис, недоверие, но и колебания тоже. В душе вспыхивает надежда: может, разрешит?

— Настя, прекрати немедленно! — шипит Елена Петровна, не сдержавшись. — Что за глупости? Позорить семью будешь? Ты замужем, и вдруг в училище, среди мальчишек? Что люди скажут?

Точно, в этом же было дело! В правилах приличия этого времени. Там же с натуры рисуют, не пристало женщинам голые тела видеть. И «мальчишки», по мнению стариков-преподавателей, отвлекаться будут, пытаться привлечь внимание дам вместо того, чтобы учиться. М-да… И как мне спорить с этими предрассудками?

— Теперь понимаешь, Настя? — истолковывает мое молчание по-своему Елена Петровна. — Забудь о своих глупостях.