Книга Пятно на репутации его светлости, страница 1 – Алиса Князева, Василиса Лисина

Первое, что возвращается ко мне — боль. Тяжелая, пульсирующая, она гнездится где-то в затылке и отдает в висках.

Второе — запах. Мокрой древесины и еще чего-то неуловимо чужого. Дыма?

Затем — холод. Он противно заползает за шиворот, заставляя кожу покрываться мурашками.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что лежу на чем-то твердом, шершавом и очень неудобном. Похоже на… деревянные ступени?

С трудом разлепляю веки. Мир плывет, качается и никак не хочет обретать четкость. Надо мной нависает резной козырек крыльца, по краям с него свисают хорошие такие, большие сосульки. Но только по краям, а в середине козырька пусто. Зато рядом со мной валяются ледяные осколки и куски слежавшегося снега. И Шерлока вызывать не надо, чтобы понять, что произошло. Похоже, на меня упала целая глыба снега с крыши, вместе с сосульками, и неплохо так ударила по голове.

Я пытаюсь сесть, опираясь на руки. Ладони утопают в снежной крошке, обжигая холодом. И тут я смотрю на свои руки. И сердце пропускает удар, проваливается куда-то в ледяную пустоту.

Это не мои руки.

Тонкие, белые, с длинными, холеными пальцами, а на безымянном тонко поблескивает золотое колечко с каким-то камешком. Притом, что я не замужем, а парень ушел, упрекнув, что я совсем с ума сошла со своей творческой, но бесконечной работой.

Это точно не мои руки. Мои были другими — с коротко остриженными ногтями, всегда обкусанными в нервные периоды работы над очередным проектом, с вечными следами масляной краски и мозолью от кисти на указательном пальце. А это... это руки той, что никогда не мыла посуду без перчаток и даже не таскала тяжелых пакетов из продуктового.

Голова идет кругом. Мысли путаются, натыкаются друг на друга, как слепые котята, и рассыпаются, не успев оформиться. Где я? Как я здесь оказалась? Последнее, что я помню — свою мастерскую, затхлый запах старого масла и растворителя, недописанный натюрморт с тарелкой блинов и старой, еще прабабкиной сковородой, и чувство дикой, выматывающей усталости. А теперь — этот снег, это крыльцо, эти... чужие руки.

— Настя!

Резкий, низкий голос врезается в тишину, как удар хлыста. Я вздрагиваю, вжимая голову в плечи, и поднимаю взгляд.

Дверь надо мной распахнута настежь. На пороге стоит мужчина, на вид лет сорока. Высокий, широкоплечий, в добротном темном сюртуке, из-под которого виднеется жилет с золотой цепочкой часов. Его лицо, обрамленное окладистой черной бородой с проседью, сурово и непроницаемо. Глаза темные, колючие, они буравят меня с такой ледяной злостью, что становится физически холоднее, чем от зимнего ветра.

— Долго ты будешь тут лежать? — голос у него низкий, грудной, с хрипотцой, но в нем нет ни капли беспокойства. Только раздражение и презрение. — Позорище на мою голову. Вставай.

Я открываю рот, пытаясь выдавить из себя хоть слово, спросить, кто он, где я, что происходит. Но язык будто прилип к небу. Из горла вырывается только сиплый, сдавленный хрип.

— Чего молчишь-то? Язык проглотила? — мужчина делает шаг вперед, и теперь я вижу его целиком. Он огромен, и мне непроизвольно хочется сжаться в комок. — Или совесть, наконец, проснулась, как с крыльца слетела?

Он не протягивает мне руку. Даже не делает попытки помочь подняться. Просто стоит надо мной, как скала. В нос ударяет запах табака, исходящий от мужчины и… вкусный аромат выпечки, что готовится в доме. Невольно перевожу взгляд на полуоткрытую дверь, сглатываю слюну. Блины жарят, что ли?