Книга Берсерка, страница 202 – Наталья Петренко

Торгрим тоже смотрел на гардского воеводу: сильный мужчина, воин и ярл. Но… отец?

— Люди в деревне сказывают, – откашлявшись, прочистил горло Буслай, – что это сын Милавы, твоей пропавшей жены. Твой сын, воевода.

Всхлипнула старая Агафья, утерла набежавшую слезу Эрна: она уже хорошо понимала гардскую речь. Прав и Ефросинья не сговариваясь мысленно вознесли молитвы. Воевода Радомир понял: правда. Не понял даже, а почувствовал. Это его сын, плоть от плоти. Зов крови не обманешь. Не оставил Господь своей милостью маловерного Феодора. Мыслимо ли за двадцать лет не потерять надежду?

Сын Милавы. Их единственный сын.

Буслай давно не видел на суровом лице воеводы такой открытой и светлой улыбки: Радомир будто помолодел на четверть века, сбросил с плеч годы бесплодных поисков, отринул тяжкую скорбь.

— Меня Торгримом звать, – сообщил кузнец. – Белояр и Пригода поклон тебе передают. И Отава еще.

Точно, Отава. Вот как звали ту отчаянную девку из дружины. Ездила за море, разыскала и вызвала на поединок хёвдинга, что напал на ее родную деревню и убил брата. Вернулась, нажив пару новых шрамов на теле и седых прядей в густой темно-русой косе. Он, Радомир, провожал ее в родную деревню. Там и встретил Милаву, лебедушку свою ненаглядную.

Снова защемило сердце.

Неяркий утренний свет, пролившийся сверху, резанул глаза. Торвейг встряхнулась по-собачьи, потерла грязное лицо. Напрягла мышцы, силясь порвать цепь, да где там…

Давешний охранник принес еду: миску с пустой кашей. Она была явно подгоревшей, но проголодавшаяся девушка съела все и с трудом удержалась, чтобы не выскрести остатки пальцем. Через несколько часов она услышала мужские голоса, над решеткой возникли незнакомые лица. Несколько пар глаз с любопытством уставились на Торвейг.

За дверью послышалось злобное рычание и скрежет, потом – срывающийся на хрип песий лай. Голоса стали громче.

— Десять марок серебром! На девку.

— А я золотом. Пятнадцать.

— Ставлю против. – Говоривший закашлялся. – Не выстоит, что бы там Сигват не плел.

— Она, говорят, в дружине была, – заспорил высокий ломкий голос, – дело верное!

— Эй, вы! – крикнула Торвейг. – В задницу себе засуньте свои марки! Я не буду ни с кем драться, ясно?!

— Не дерись, Торвейг. – Сигват-ярл лениво растягивал слова. – Тогда мои собачки выпустят тебе кишки и размотают их по этому песку. А потом я скормлю им грязную финку, только ты этого уже не увидишь.

Задохнувшаяся от ярости Торвейг открыла было рот, чтобы осыпать проклятиями своего врага, но тут дверь распахнулась. Два огромных серых пса со стоячими ушами и злобными желтыми глазами рвались с поводов. Каждый был ростом с матерого волка, в раскрытых пастях сверкали белые клыки.

— Эти псы, – громко сказал Сигват, – приучены рвать людей. А вот бороться с медведицей им еще не доводилось.

Могучие широкогрудые псы, захлебываясь утробным рыком, рванулись к Торвейг. Она увернулась от кинжальных клыков первого, грохнув цепью, нацелилась пнуть второго по носу, но зверь оказался проворнее. Его челюсти сомкнулись на растоптанном кожаном поршне, что надела Торвейг, дабы смотреться по-сиротски. Девушка бешено забилась, тесемки лопнули, но выдрать ногу из собачьей пасти она смогла. Распаленные запахом крови, псы изготовились к новой атаке.