Книга Берсерка, страница 200 – Наталья Петренко

Кельда на всякий случай кивнула. Вот, теперь она стала воровкой. Обратно точно не вернется, такого страха натерпелась. И впредь будет обходить дом Рунольва десятой дорогой, даже глядеть в ту сторону не будет. Может, тогда жуткое чудовище ее не отыщет.

— Вроде как когти медвежьи. – Стряпуха тронула пальцем острый край. – Ну и затейник кузнец. На ремне, глянь-ка. Это кому же такие распонадобились?

Кельда молча прибрала свою добычу. Она надежно спрячет железные когти в свой тайник, где уже лежат серьги, подаренные Мерет, и две серебряные монеты, которые перепали Кельде, когда к Сигвату приезжал другой богатый купец. Она тогда нахально выдвинулась из-за спин старших сестер, гость здорово удивился: он думал, что у Сигвата три дочери, а не четыре.

Черный, как безлунная ночь, ворон Рунольва, сидя на деревянном насесте, снова закрыл и открыл глаза, взмахнул крыльями. Дура-девчонка потревожила его сон, жди теперь, когда снова удастся заснуть. Вещая птица раздраженно щелкнула большим клювом. Надо было долбануть ее в темя, чтоб неповадно было.

Торвейг приковали к наглухо вделанному в деревянный столб толстому железному кольцу. Длина цепи позволяла сделать полтора десятка шагов. Опасливо косясь на девушку, сумрачный урманин освободил ей руки… и едва увернулся от удара в ухо. В ответ он с размаху хлестнул ее снятыми оковами, Торвейг закусила губы, удерживая крик. Она даже не постаралась запомнить как следует этого прихвостня Сигвата, чтобы непременно поквитаться потом.

Рансу уволокли за дверь. Обернувшись, она успокаивающе кивнула Торвейг: ничего, мол, выберемся. Маленькой финке было страшно, но она изо всех сил делала вид, что ничего ужасного не происходит. Мало, что ли, они прошли вместе? Из каких только передряг не выпутывались. Кто может сравниться с Торвейг, рыжей берсеркой из сурового скалистого Рогаланда? Она билась в морских сражениях на скользкой палубе, она одолела драугра, попадала в ловушки, так неужто здесь не сдюжит?

На решетку сверху опустили деревянную крышку, стало темно. Торвейг по-звериному свернулась клубком, утерла порванным рукавом горькие слезы. Сколько раз за последний день она взывала к богам, прося помощи и защиты, но жестокая берсерочья сила не возвращалась. Тело Торвейг осталось крепким, но это было обычное тело сильной и рослой девушки, привычной к оружию. Их немало на севере, да и здесь, в Гардарике, встречаются лихие воительницы, ту же Отаву взять. Будто огонь, пылавший внутри, догорел дотла, остались только стылые черные угли. Попробовала – в который уже раз – представить себя могучим зверем, вольно бегущим по лесу. И тут ничего не вышло, только уныло звякнула длинная цепь.

Торвейг поддела пальцем крестик из желтой меди. Странно, что верящие в Белого Бога носят на себе символ его смерти. Хотела было сорвать крест с шеи, но прорезалось привычное упрямство: что же вы, светлые боги-асы, позволили случиться непоправимому? Да еще отказались от Торвейг Рагнарсдоттир – за что? Она не принимала чужую веру, она просто помогает бедной девушке. Слово, данное умирающему, нельзя нарушать, это все знают! Нет за Торвейг никакой вины!

…а может, это не символ смерти, а наоборот? Ведь бог ромеев победил смерть, потому что без колебаний принес себя в жертву ради тех, кого любил. Один отдал глаз, чтобы обрести мудрость, а Христос отдал жизнь, чтобы спасти тех, кто шел за ним. Так должен поступать хёвдинг: первым встречать удар, не прячась за спинами своих воинов. Так поступал ее отец, Рагнар Рагнарссон. Он выходил победителем изо всех своих битв, но не смог разглядеть черного сердца в том, кого считал другом и родичем.