Книга Берсерка, страница 204 – Наталья Петренко

Вечером Торвейг принесли подгоревшую кашу с луком, такую соленую, что аж слезы вышибало из глаз. Пустой желудок скрутило судорогой, девушка принялась запихивать в себя еду. Голод сыграл с ней дурную шутку – страшно захотелось пить.

— Рансу! – громко позвала она. – Рансу! Где ты?

Маленькая финка не слышала. На рассвете ее отвели еще дальше, тоже затолкнули в клетку. Один из спящих тяжелым сном мужчин пошевелился, беспокойно вздохнул, как приморенный бык. На обнаженной спине темнели рубцы от плетей, волосы растрепались и упали на лицо, но Рансу узнала его.

За этим гостем Торчин наблюдал уже давно. По всему видать, деньги у молодца водились: он с ходу потребовал кувшин самого дорогого вина, со знанием дела отхлебнул добрый глоток. Урманин, разодет как на свадьбу. На могучей шее витая позолоченная гривна, сапоги из тонкой кожи, кудри цвета бледного золота схвачены на лбу тонким серебряным обручем заморской работы. За соседним столом поместилось двое слуг: одеты попроще, но оружие у обоих не хуже, чем у княжеского сотника. Нет, не слуги, воины. Охрана. Эти пили квас, закусывая ломтями жареной кабанятины. Должно быть, из викингов. Удачливый разбойник, взявший хорошую добычу. Теперь гуляет, куражится, хвалится собственной удалью. Торчин немало перевидал таких на своем веку.

Статная подавальщица, сдобная да румяная, нет-нет да и подходила к пригожему гостю, зазывно улыбалась, играла ямочками на пухлых щеках. Тот вынул горсть серебряных монет, бросил на стол, широко махнул рукой. Похоже, сладкое вино уже начало туманить ему голову. Торчин решился. Постаравшись придать своему грубому лицу приятное выражение, он подошел к урманину.

— Человека благородного и щедрого видно сразу, – подобострастно улыбаясь, заговорил он.

Торчин давно уже выучил северную речь.

— Тебе чего? – Гость отправил в рот чуть ли не половину жареного цыпленка, принялся жевать.

Трактирщик не смутился.

— Мое дело – угождать тем, кто оказал честь этому скромному дому. Понравился ли наш славный город благородному воителю из северных земель?

— Скучно у вас. – Урманин отхлебнул вина. – Правда, – он покосился на подавальщицу, – девки красивые да ласковые.

— И на торговой стороне скучно?

Гость усмехнулся:

— Так я ж не купец. И не баба, чтобы шелка да бархаты разглядывать. Поохотиться вот думал в здешних лесах, так это проводника надобно. Если знаешь кого, скажи. Уж не обижу. – Он кивнул на внушительных размеров кожаный кошель.

— Может, петушиные бои? В Словенском конце…

— Это пусть дети малые тешатся, – засмеялся урманин. – Петушиные, ха!

— Но если, – трактирщик понизил голос, – не петушиные?

— А чьи? – недоуменно моргнул парень.

«Да он молодой совсем, – подумал Торчин. – Только что роста богатырского».

Корчемник напустил на себя таинственный вид.

— Есть одно место, добрый гость. Но кого попало туда не пускают…

День клонился к закату, но Торвейг этого не знала. Она сидела, прислонившись к столбу, и гадала, что еще выдумает Сигват. Дочь Рагнара переживала жесточайший внутренний разлад.

Торвейг было страшно. И она ненавидела себя за это.

Привыкнув быть самой сильной, нелегко вдруг стать такой, как все. Ей случалось терпеть поражения, как и любому воину, отступать тоже случалось. Но Торвейг Рагнарсдоттир всегда знала про себя, что она берсерка и медведица, сильная, яростная, опасная.