Книга Берсерка, страница 112 – Наталья Петренко

Рансу-финка вытащила свое одеяло на палубу, принялась укладываться. С Торвейг они больше не разговаривали, и от этого Рансу было не по себе. Ей не нравился Хакон с его зелеными глазами и веселой улыбкой. Нет, финка не чуяла в нем лютой злобы, но и доверять такому поостереглась бы. И тогда Рансу сделала то, что, по ее мнению, положено было делать фюльгю-хранительнице: не сводила с Хакона глаз. Когда он принялся что-то горячо втолковывать верзиле Ульфу да хлопать его по плечу, Рансу накрылась с головой одеялом, а потом незаметно выскользнула. Палубные доски не скрипнули под ее босыми ногами. Финка остановилась за плечом Хакона, но он не смог бы ее разглядеть даже в упор.

— Врешь ты, как всегда, – гудел Ульф, – будто не помнишь, как она в первую ночь этих ринула.

— Кого ринула – а меня приветит, – заявил Хакон. – Не веришь, так приходи, сам увидишь. Только уж тогда чаша моя!

Чашу эту Рансу видела. Тяжелая, серебряная, отделанная янтарем и бирюзой. Ульф всегда пил из нее и неизменно повторял, что добыл вещицу на службе у гардского конунга Валдамара, когда на греков ходили.

— Если же нет, ты, Хакон, наполнишь мне эту чашу чистым серебром до краев!

— Согласен!

Ударили по рукам.

Поговорить с Торвейг все же придется. Финка неслышно отступила в сгустившуюся тьму.

— Скажи, Торвейг. – Подруга неожиданно возникла на пороге. – А ребенка ты хочешь?

— Ребенка? – Берсерка не донесла руку с гребнем до волос. – Какого еще ребенка?!

— Какие случаются иногда… когда мужчина берет женщину.

— Я… не думала, нет, наверное. Конечно нет!

Рансу подбросила на ладони маленький узелок.

— Тогда держи. Сейчас согреем воды, заваришь. А это для Хакона – ну, чтобы у него все получилось.

— Зачем? – подозрительно спросила Торвейг.

— Чтобы тебя от женской обиды уберечь, – серьезно сказала финка. – Ты же хочешь, чтобы все прошло как надо?

Второй сверточек перекочевал в руку Торвейг.

— Смотри не перепутай только!

— Да уж не перепутаю!

Подруга принюхивалась к обоим мешочкам. Все же Рансу травница, которую не вдруг сыщещь. От любой хвори у нее есть снадобье! И… не от хвори тоже.

Торвейг расплела косы. Так ли ей хотелось расстаться с девичеством? Дочь Рагнара и не думала о таком. Знала, конечно, как все случается, дважды подглядывала за скотницей, про которую все знали, что она не откажет. Увиденное не впечатлило: почти не отличается от случки коз или, там, овец. Но это рабыня, что с нее взять. У ярловой дочери, уж конечно, будет по-другому.

Торвейг сжала зубы и заставила себя улыбнуться Хакону. Почему Рансу он не люб? Вон красивый какой, не сравнить с угрюмым Олафом, что вечно смотрит исподлобья своим единственным глазом.

Хакон уселся рядом, обнял Торвейг за плечи. Ну да, девчонка боится, он же станет ее первым мужчиной. Ишь, как напряглась. Все они одинаковые, даже эта, воительница.

Сейчас он скажет, какая Торвейг красивая. Какие чудесные у нее волосы, какая белая кожа… далеко не белая, конечно, но такое все девки любят слушать. Потом скажет про губы. Что они нежные и… сладкие, пожалуй. Да, точно. Потом она разденется… Ульф как раз должен подоспеть.

— Выпей это. – Торвейг протянула ему кружку. Пахло травами.

— Что это? Уж не отрава ли? – усмехнулся Хакон. – А впрочем, из твоих белых рук я готов принять даже смертельный отвар.