Книга Нечисть на полставки, страница 42 – Марина Андреева

— Это Навь, — тихо говорит Яр. Он стоит рядом, но его голос звучит приглушённо, будто издалека, из-за толстого стекла. — Мир мёртвых. Здесь нет времени, нет тепла, нет жизни.

— Ты часто сюда приходишь?

— Когда нужно. Купала заставляет. Я — хранитель границы. Иногда приходится встречать души.

— Души?

— Не тех, кто умер недавно. Тех, кто застрял. Кто не может уйти. Кто держится за что-то — за обиду, за любовь, за страх.

Смотрю на него. В сером свете его лицо кажется бледнее, глаза — не янтарные, а почти прозрачные, как вода в горном ручье. Даже его тепло здесь чувствуется слабее — будто Навь высасывает его, как губка.

— Мы на Калиновом мосту? — спрашиваю, хотя голос дрожит.

— Нет ещё. До него надо дойти.

Он ведёт меня вперёд. Под ногами — серая земля, хрустящая, как сухой песок. Следы остаются, но быстро исчезают — затягиваются, как раны. Вдалеке слышен шум — как будто течёт вода, но глухо, тяжело, без плеска.

Через несколько минут выходим к реке. Смородина. Вода в ней чёрная, как нефть, гладкая, без единой ряби. Не пахнет — вообще никак. Но от неё исходит холод, который пробирает до костей, даже сквозь джинсы и свитер. Кажется, если дотронуться до этой воды, пальцы отвалятся. Ширина — метров двадцать, не больше. И через неё перекинут мост.

Калинов мост. Тонкий, белый, как кость. Без перил, без ограждений. Кажется, что он сделан из одного куска мрамора, но при этом слегка прогибается под ногами, когда Яр ступает на него. Смотреть вниз страшно — там чёрная вода ждёт, притягивает взгляд, шепчет что-то неразборчивое.

— Ты пойдёшь одна, — говорит он. — Я буду на том берегу. Ждать.

— А если я упаду?

— Не упадёшь. Я рядом. Но идти ты должна сама.

Он переходит мост быстро, легко, даже не глядя под ноги. Останавливается на том берегу, оборачивается. Кивает. Его глаза в сером свете кажутся двумя тёплыми точками.

Делаю шаг. Доска под ногами чуть прогибается, но держит. Ещё шаг. Ещё. Внизу — чёрная вода, гладкая, как зеркало. В ней отражается не моё лицо, а чьё-то чужое. Старуха. Морщинистая, с пустыми глазницами. Она улыбается беззубым ртом. Отвожу взгляд, смотрю только вперёд, на Яра. Сердце колотится где-то в горле, ладони вспотели, ноги дрожат. Один неверный шаг — и я в этой чёрной воде.

Он ждёт. Протягивает руку, но не касается — должна дойти сама.

Последний шаг. Схожу с моста на серую землю. Выдыхаю — не заметила, что задержала дыхание. В груди больно, в висках стучит.

— Молодец, — говорит Яр. — Теперь дальше.

— Куда?

— Туда, где твои тени.

Он ведёт меня к чёрному лесу. Деревья расступаются, пропуская нас, и мы выходят на поляну. Серую, как всё здесь. И на ней — фигуры. Три тени. Три женщины. Или не женщины.

Тень первая. Мать. Она стоит слева. Невысокая, худая, в ситцевом платье в цветочек — том самом, которое она носила, когда я была маленькой. Волосы русые, как у меня, собраны в пучок. Лицо такое же, как на старой фотографии, которая стоит на моей тумбочке. Такое же, но безжизненное. Серое. Глаза пустые, смотрят сквозь меня.

— Мама? — голос дрожит. Внутри всё сжимается в ледяной ком.

Она молчит. Только смотрит.

— Знаю, что ты не настоящая. Ты — тень.

— Тень, — соглашается она, и голос у неё — как шёпот подземного ветра. — Но я скажу то, что она хотела сказать, но не успела.