Книга Нечисть на полставки, страница 43 – Марина Андреева

— Что?

— Ты не виновата, что я умерла. Мне было сорок два, сердце остановилось. Ты была в школе. Ты не могла ничего сделать.

— Знаю.

— Знаешь умом. Но внутри — винишь себя. Думаешь, если бы ты пришла домой пораньше, если бы позвонила, если бы заметила... Ничего бы не изменилось. Я уходила долго, Алиса. Три года болела. Ты просто не замечала, потому что была ребёнком.

— Замечала. Ты худела, не ела, пила таблетки горстями. Слышала, как ты кашляешь по ночам. Делала вид, что сплю.

— И всё равно ты не виновата. Повтори.

— Я не виновата, — шепчу. Слёзы подступают к горлу, но сдерживаюсь.

— Громче.

— Я НЕ ВИНОВАТА! — кричу, и голос разрывает серую тишину. Эхо летит между чёрными деревьями, затихает где-то далеко.

Тень матери кивает. И медленно тает, как дым. Остаётся только пустота и боль в груди, которая становится чуть легче. Чувствую — камень, который носила в себе все эти годы, сдвинулся. Не упал, но сдвинулся.

Тень вторая. Бывший муж. Справа появляется новая фигура. Антон. Но не такой, каким я его знала. Гротескный, карикатурный — лицо перекошено, руки дрожат, глаза бегают, как у крысы. Он в дорогом костюме, но галстук съехал набок, пуговицы расстёгнуты, штаны в пятнах.

— Алиса, — говорит он, и голос противный, скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты без меня никто.

— Слышала уже.

— Ты не сможешь найти другого. Ты холодная, расчётливая, у тебя вместо сердца — KPI. Ты даже плакать разучилась.

— Было, — отвечаю. — А теперь — нет. Плакала сегодня. Приятно, знаешь ли. Очищает.

— Ты всегда будешь одна.

— Не буду, — смотрю на Яра. Он стоит в стороне, не вмешивается, но его глаза — янтарные, тёплые — смотрят с гордостью. И мне становится легче. Словно он — мой якорь.

— Ты его не достойна, — шипит тень Антона. — Он — демон. А ты — просто неудачница. У тебя нет ни мужа, ни детей, ни нормальной работы. Ты никому не нужна.

— Я — не неудачница. Я — женщина, которая ошибалась. И которая имеет право на счастье. Даже с демоном. — Голос твёрдый, сама себе удивляюсь. — А ты — просто жалкий трус, который боится одиночества. Ты не меня хотел вернуть. Ты хотел вернуть удобство.

Тень дёргается, пытается сказать что-то ещё, но не слушаю. Просто отворачиваюсь. И она исчезает — с тихим хлопком, как лопнувший мыльный пузырь.

Тень третья. Нерождённый ребёнок. Последняя фигура. Маленькая, ростом с трёхлетнюю девочку, в белом платьице, босиком на серой земле. Волосы светлые, кудрявые, собраны в два хвостика. Лицо — у неё мои глаза. Серо-зелёные. И улыбка — как у меня на детских фотографиях.

— Мама, — говорит она, и голос тонкий, звонкий, как колокольчик.

Колени подкашиваются. Падаю на землю, перед ней. Руки трясутся, слёзы текут по щекам, не могу остановиться. Земля под коленями холодная, серая, пыльная, но не чувствую — только боль в груди.

— Ты... ты не можешь быть здесь, — шепчу. — Ты не родилась. Ты не жила.

— Я жила, — девочка подходит ближе, протягивает руку, но не касается. Чувствую её присутствие — как лёгкое дуновение, как запах летних цветов. — Я жила в тебе. Три месяца. Я слышала, как ты поёшь. Как разговариваешь с животом. Как плачешь, когда ушёл папа.

— Не плакала при нём.

— При мне плакала. Я всё помню. Твоё сердцебиение было моей колыбельной.

— Прости меня, — всхлипываю. — Не смогла тебя удержать. Я упала на льду, была такой дурой, шла на каблуках по гололёду... Ты была такая маленькая, а я...