Книга Нечисть на полставки, страница 39 – Марина Андреева

Яр стонет — тихо, хрипло — и опрокидывает меня на траву. Она мягкая, податливая, обволакивает, как перина, пахнет мёдом и чем-то сладким. Он сверху, его тело горячее, тяжёлое, но не давит — просто накрывает, как одеяло, как спасательный круг.

Целует шею — запрокидываю голову, впиваюсь пальцами в его плечи, чувствую, как под рубашкой перекатываются мышцы. Спускается к ключицам, расстёгивает пуговицы на блузке — дрожащими руками, торопливо, пуговицы не слушаются. Помогаю, стягиваю ткань с плеч, бросаю куда-то в траву. Он целует грудь — сначала одну, потом другую — и выгибаюсь дугой, из горла вырывается стон, который не пытаюсь сдержать.

— Яр, — выдыхаю. — Пожалуйста. Не останавливайся.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Глаза — алые, пульсируют, как угли. Его дыхание сбито, на лбу бисеринки пота, губы припухшие от поцелуев.

— Ты уверена? — хрипит он. — Не во сне. Наяву. Не в пограничье.

— Уверена, — говорю. И сама не знаю, правда ли. Внутри — всё перепуталось: желание, страх, злость на себя за то, что хочу, и благодарность за то, что могу хотеть.

Он расстёгивает мои джинсы, стягивает их вместе с бельём — одним движением, сильным, уверенным. Чувствую, как трава щекочет голые бёдра, как воздух — тёплый, сладкий — касается самого сокровенного. Он ложится сверху, его бёдра раздвигают мои, и чувствую его — твёрдый, горячий, прижатый к моему животу.

— Пожалуйста, — шепчу снова.

Но он замирает. Смотрит мне в глаза, и в его взгляде — не только желание, но и страх. Страх сделать больно. Страх, что потом возненавижу его. Страх, что это будет не любовь, а просто жар, который погаснет к утру.

— Я не могу, — говорит он, и в голосе — боль. — Не здесь. Не так. Ты не готова.

— Готова, — пытаюсь притянуть его ближе, обхватываю ногами его талию.

— Нет, — он отстраняется, садится рядом, проводит рукой по волосам, тяжело дышит. — Ты злишься на себя за то, что хочешь меня. Ты ещё не приняла это. Если мы сделаем это сейчас — ты будешь винить себя. И меня. А я не хочу, чтобы ты меня винила. Я хочу, чтобы ты пришла сама. Без травы, без дудочки, без магии. Просто потому, что хочешь.

— Яр...

— Нет, Алиса, — он накрывает меня моей же блузкой, как одеялом. — Вернёмся домой. Там подумаешь. А если захочешь — придёшь сама. В спальню. Не во сне.

Дудочка играет где-то рядом — насмешливо, печально. Купала смотрит и, кажется, улыбается. Чувствую его взгляд — как холодок по спине, как чужое присутствие.

Глубокой ночью стою под душем в ванной. Вода холодная — ледяная. Включила на полную, чтобы сбить этот жар, который разгорается внутри и не утихает. Вода стекает по лицу, по груди, по животу, по бёдрам. Губы всё ещё горят — помнят его поцелуи. Кожа — помнит его руки, горячие, сильные, которые так бережно расстёгивали пуговицы.

Закрываю глаза — и вижу его лицо. Алые глаза, сбитое дыхание, дрожащие пальцы, когда он расстёгивал мои джинсы. И слышу его голос: «Я хочу, чтобы ты пришла сама».

— Идиотка, — говорю себе. — Сама идиотка. Зачем согласилась? Зачем пошла на этот луг? Зачем позволила себя раздеть?

Но внутри — не стыд. Не злость. Только жар, который не смыть холодной водой. И странное, непонятное чувство — что он прав. Что если бы мы сделали это там, на траве, под взглядом Купалы, это было бы неправильно. Не потому что грешно, а потому что нечестно. Перед собой.