Книга Нечисть на полставки, страница 38 – Марина Андреева

Цветок в его руке тускнеет, лепестки съёживаются.

— Она была не такая, как я думал. Она хотела силы. Бессмертия. Власти. А я был для неё — инструментом. Через меня она хотела добраться до князя, до богов. Я не видел этого. Любовь слепая, глупая. Я закрывал глаза на всё — на её холодность, на её намёки, на то, как она смотрела на других мужчин.

— Что случилось в купальскую ночь?

— Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы удержать границы между мирами. Обычно приносили в жертву животных — коней, быков. Но в тот год Купала захотел человеческой жертвы. Веда вызвалась сама. Думала, что получит бессмертие. Он обманул её — превратил в русалку, в Навь. Она теперь живёт в реке Смородине, топит путников. Красивая, мёртвая, злая.

— И ты заключил договор.

— Да. Пришёл к Купале на луг, упал на колени, сказал: «Верни её. Я отдам всё». А он засмеялся. Сказал: «Не верну. Но могу сделать тебя Огненным Змеем. Будешь исполнять желания женщин, которые призовут тебя в купальскую ночь. Каждая связь будет высасывать твою жизнь. И так — пока не встретишь ту, которая полюбит тебя по-настоящему. Тогда проклятие спадёт. Или пока не умрёшь».

— И ты согласился?

— Я был дураком, — он горько усмехается. — Думал, что Веда вернётся, если я стану кем-то великим. Думал, что она увидит мою жертву и раскается. Но она не раскаялась. Она стала чудовищем. А я пятьсот лет горел. Каждая женщина, каждая ночь — как нож в сердце. Они хотели только страсти. Им было плевать на меня.

Яр замолкает. И вижу — по его щеке течёт слеза. Первая за пятьсот лет. Он не вытирает её, не прячет. Просто сидит и смотрит на огненные цветы, которые мерцают, будто смеются над ним.

Обнимаю его. Молча, без слов. Прижимаюсь щекой к его плечу, чувствую, как он дрожит — крупно, как от озноба. Кладу руку ему на грудь, чувствую сердцебиение — частое, неровное, как у загнанного зверя.

— Ты не дурак, — шепчу. — Ты просто любил. Это не стыдно.

— А стоило бы, — он кладёт голову мне на макушку. — Она использовала меня. А я позволил.

— Теперь ты не позволишь.

— Теперь — нет.

Сидим так долго. Дудочка играет где-то далеко, трава светится, над головой струится северное сияние. И внутри, в груди, теплеет — не жар, а что-то другое, мягкое, нежное, похожее на то, что чувствовала в детстве, когда мама обнимала перед сном.

Огонь и поцелуй.

Поднимаю голову. Смотрю в его глаза — сейчас они не алые, а янтарные, тёплые, влажные от слёз. Его лицо близко, очень близко. Чувствую его дыхание — мятное, с горчинкой дыма, и этот запах уже стал таким родным, что без него кажется, не хватает воздуха.

— Алиса, — шепчет он. — Не надо. Ты потом пожалеешь. Я не хочу быть ещё одной твоей ошибкой.

— Не пожалею, — отвечаю и целую.

Губы у него горячие, сухие, но мягкие. Он замирает на секунду, как будто не верит, а потом отвечает — жадно, глубоко, будто пил пятьсот лет и наконец нашёл воду. Его руки обхватывают мою талию, притягивают ближе, пальцы впиваются в ткань блузки. Мои — запутываются в его волосах, в этих тонких веточках, пахнущих мёдом, тянут на себя.

Поцелуй становится глубже. Он касается языком моей нижней губы, открываю рот, и внутри всё взрывается. Жар — тот самый, который чувствовала в такси, в пограничье, на кухне — разливается по телу, пульсирует в груди, в животе, между ног. Мокрая, хочу его, сейчас, здесь, в этой светящейся траве, под северным сиянием.