Книга Нечисть на полставки, страница 36 – Марина Андреева

Купальский луг. Время неизвестно. Открываю глаза и понимаю, что мы не в прихожей. Не в квартире. Не в Москве. Не на Земле, наверное.

Небо — тёмно-фиолетовое, почти чёрное, но вместо звёзд — полосы света. Северное сияние, но не зелёное, как в Мурманске, а алое и золотое, как закат, застывший навсегда. Оно струится, переливается, отражается в траве, в цветах, в глазах Яра.

Трава светится. Каждый стебель — изумрудный, с серебристой каймой, и от них исходит мягкое свечение, как от светодиодной ленты, только живое, пульсирующее в такт чему-то, что не слышу, но чувствую кожей. Под ногами — не жёсткая земля, а упругий мох, пружинящий, тёплый, как нагретый солнцем ковёр. Он проминается под весом, оставляя следы, которые медленно зарастают.

Цветы — огромные, с кулак, лепестки мерцают как угли: красные, оранжевые, жёлтые. Некоторые — синие, почти чёрные, с золотыми прожилками. От них пахнет мёдом и чем-то пряным, похожим на гвоздику, и ещё — лёгкой горчинкой, как от полыни. Хочется сорвать, но Яр перехватывает руку.

— Не трогай. Это сон-трава. Уснёшь на год.

— А ты откуда знаешь?

— Проверял. Пятьсот лет назад. Проснулся — а на лугу уже зима была.

Убираю руку. Смотрю по сторонам. Вдалеке — лес, но не такой, как в Подмосковье. Деревья там серебряные, листья — как стеклянные, звенят на ветру. Ветра нет, но листья шевелятся.

И звуки. Где-то далеко — дудочка. Тихая, печальная мелодия, от которой щемит в груди, хочется плакать и смеяться одновременно. Она не громкая, но слышна везде, будто идёт из самой земли, из каждого стебля травы, из каждого лепестка.

— Это Купала играет, — тихо говорит Яр. — Он всегда здесь. Невидимый, но присутствует. Смотрит.

— Не могу привыкнуть к мысли, что за мной наблюдает бог.

— Он наблюдает за всеми. Особенно за теми, кто приходит на луг. Особенно за женщинами. Он любит женщин.

— Ревнивый?

— Очень, — Яр усмехается. — Поэтому не смотри на цветы слишком долго. Он может подумать, что ты любуешься не им.

Смеюсь, но смех выходит нервным.

Смотрю на Яра. Он изменился — здесь, на лугу, его одежда стала другой. Не брюки и рубашка, а древняя: белая рубаха с красной вышивкой по вороту, широкие штаны, кожаные поршни на ногах. Волосы распущены, в них вплетены тонкие веточки с мелкими цветами — теми самыми, сон-травой, но он их не боится. И крылья? Нет, крыльев нет — только шрамы на спине, видимые через полупрозрачную ткань рубахи. Они похожи на следы от ожогов или от того, что когда-то было вырвано с корнем.

Он замечает мой взгляд.

— Здесь я настоящий, — говорит он. — Не прячусь. Не притворяюсь человеком.

— Ты красивый, — вырывается помимо воли. Смущаюсь, краснею, но он не смеётся. Только улыбается — мягко, грустно, с той самой печалью, которая не проходит даже здесь, на волшебном лугу.

— Идём. Научу тебя танцевать огненный танец.

— Что это?

— Древний ритуал. Движения разжигают внутренний жар. Помогают почувствовать себя живой. И заодно — увидеть то, что скрыто. Себя настоящую.

Он протягивает руку. Беру её. И мы идём по светящейся траве к центру луга, где трава выше, почти по пояс, и цветы горят ярче, и дудочка звучит громче, будто Купала ждёт представления.

Огненный танец.

— Смотри на меня, — говорит Яр. — Повторяй. Не думай, просто чувствуй.