Книга Гроза над Неаполем, страница 24 – Алексей Фирсов

Я смотрела на своего мужа и понимала, какую колоссальную жертву он сейчас приносит. Ради меня и ради спасенного мальчика он, великий государственный муж, добровольно отказывался от всего, перечеркивая свою блистательную карьеру.

Но в глубине души, там, где тикал мой внутренний хронометр двадцать первого века, я знала, что Павел Первый — не тот человек, который отпускает своих подданных просто так. Отставка была лишь попыткой закрыть дверь перед надвигающимся ураганом. Последний вздох ушедшей эпохи уже растворился в воздухе, и теперь нам предстояло вдохнуть новый, отравленный воздух павловского времени.

Глава 12: Черные ленты и отвергнутая отставка

Зима на стыке тысяча семьсот девяносто шестого и девяносто седьмого годов выдалась в Неаполе промозглой и серой. Но холод, пробиравшийся сквозь каменные стены нашей виллы, исходил не от моря. Он исходил от черного крепа, которым были затянуты зеркала, люстры и фасад российского посольства.

Империя погрузилась в траур.

Месяцы, последовавшие за отправкой прошения об отставке, растянулись для нас в бесконечную, изматывающую пытку ожиданием. Мы буквально сидели на собранных сундуках. Жозеф завершил последние финансовые переводы в Лондон, Архип подготовил дорожные экипажи, а я каждый день прислушивалась к цокоту копыт на аллее, ожидая курьера, который привезет Василию Петровичу долгожданную вольную.

Но вместо увольнительной грамоты из Петербурга докатывались лишь слухи. Слухи один безумнее и страшнее другого.

Новый император Павел Первый с первых же дней своего правления начал с ожесточением, граничащим с помешательством, перекраивать империю матери.

— Вы только послушайте это, Анна! — Василий Петрович вошел в гостиную, потрясая свежей депешей от оставшихся в столице верных людей. Его лицо исказила гримаса неподдельного ужаса. — Он приказал вскрыть могилу своего отца, Петра Третьего, убитого тридцать четыре года назад! Икстлевшие кости короновали императорской короной, а затем заставили убийц — Алексея Орлова и Барятинского — нести гроб с останками через весь Петербург в Петропавловскую крепость!

Я содрогнулась, прижав руки к губам. Этот макабрический, жуткий спектакль с мертвецами был не просто сыновней местью. Это была публичная порка всей екатерининской элиты.

Дальше — больше. Павел запретил ношение круглых французских шляп, фраков и сапог с отворотами, видя в них признак якобинства. За нарушение формы одежды людей прямо на улицах хватали и отправляли в кутузку. Было запрещено употреблять слова «гражданин», «отечество» и «общество». Вся гвардия была переодета в неудобные, узкие прусские мундиры, а жизнь двора превратилась в бесконечный, изматывающий плац-парад.

— Он сумасшедший, — прошептала я, слушая, как ветер бьет в высокие окна нашей неаполитанской виллы. — Он сожжет страну изнутри быстрее, чем до нас доберутся французы.

— Он мстит, — глухо ответил граф Воронцов, опускаясь в кресло. — И скоро очередь дойдет до тех, кто представляет Империю за границей. Нам нужно уезжать, Аннушка. Даже если курьер не привезет отставку до весны, я сниму с себя полномочия самовольно. Это риск, но оставаться на службе у безумца — верная гибель.

Мы не успели. Капкан захлопнулся в середине марта.

В то утро к парадному крыльцу виллы с грохотом подкатила карета фельдъегеря. Курьер, измотанный долгой дорогой через пол-Европы, передал Василию Петровичу тяжелый пакет с императорским вензелем.