Книга Гроза над Неаполем, страница 14 – Алексей Фирсов

Слушая его бархатный, глубокий баритон, я ловила себя на мысли, что передо мной сидит кто угодно: блестящий дипломат, циничный философ, утонченный эстет, но только не служитель церкви.

— ...И поэтому, мой дорогой граф, я глубоко убежден, что главная ошибка французских так называемых «просветителей» состоит в их слепой вере в человеческую добродетель, — говорил Руффо, аккуратно отрезая кусочек выдержанного сыра. — Они разрушили Бастилию и сбросили кресты с соборов, надеясь, что из-под обломков чудесным образом выйдет новый, идеальный гражданин. Какая чудовищная наивность!

— Вы полагаете, что человек по природе своей порочен, Ваше Преосвященство? — поинтересовался Василий Петрович, с явным удовольствием поддерживая философский диспут.

Кардинал тонко, иронично улыбнулся.

— Я полагаю, граф, что человек по природе своей — животное. Умное, хитрое, но животное, которым движут страх и голод. Римские императоры понимали это блестяще. Они давали плебсу хлеб и зрелища, они строили акведуки и Колизеи, и плебс боготворил их, даже когда они творили немыслимые жестокости. А что предложили французам якобинцы? Философские трактаты и гильотину. Кровью сыт не будешь, а трактатами не согреешься в зимнюю стужу.

Василий Петрович одобрительно кивнул.

— Вы рассуждаете скорее как сенатор Древнего Рима, нежели как князь церкви, монсеньор.

Руффо тихо рассмеялся, отпивая вино. — О, не судите меня строго, граф. Моя сутана — это моя служба. Но моя душа, признаюсь вам как на духу, навсегда отдана античности. Христианство учит нас смирению и загробному спасению. Но языческий Рим... он учил нас тому, как строить империи здесь, на земле. И как управлять толпой.

Именно эта его страсть к античности и сблизила его с моим мужем. Кардинал Руффо оказался страстным коллекционером и знатоком древностей. Последние несколько часов они увлеченно, забыв обо всем на свете, обсуждали недавние находки в Геркулануме — римском городе, погибшем под пеплом Везувия. Они спорили о технике росписи амфор, о составе римского бетона и о том, как именно были устроены термы при императоре Тите.

Я сидела молча, слушая их блестящую, пересыпанную латинскими цитатами беседу, и чувствовала, как по моей спине медленно, неотвратимо ползет ледяной холодок.

Мой внутренний историк, мой проклятый суфлер из двадцать первого века, заботливо подсунул мне справку о человеке, который сейчас так изящно рассуждал о римских вазах.

Фабрицио Руффо. Пройдет всего четыре года. Французские революционные войска всё-таки перейдут Альпы и войдут в Неаполь. Король Фердинанд и королева Каролина позорно сбегут на Сицилию на кораблях адмирала Нельсона, бросив свою столицу. В Неаполе провозгласят Партенопейскую республику.

И тогда этот утонченный, светский эстет, этот ценитель Горация и римских терм, снимет кардинальскую шапочку. Он высадится в Калабрии с горсткой сторонников и поднимет за собой самые темные, самые дикие слои населения Южной Италии. Он создаст «Армию Святой Веры» — санфедистов.

Под знаменами с крестом эти крестьянские орды, подогреваемые религиозным фанатизмом, пройдут по Италии кровавым катком. Они будут резать, жечь и вешать всех, кого заподозрят в симпатиях к республике или французам. А когда армия Руффо ворвется в Неаполь, начнется такая чудовищная резня интеллигенции, студентов и аристократов-либералов, по сравнению с которой парижский террор покажется лишь легкой разминкой. Этот интеллектуал, сидящий сейчас за моим столом, утопит Южную Италию в крови во имя возвращения на трон трусливого монарха.