Книга Гроза над Неаполем, страница 13 – Алексей Фирсов

К этому странному, философскому письму прилагался второй, плотный казенный конверт. Вскрыв его, я пробежала глазами по строкам официального текста, и мое сердце радостно замерло.

Это был Императорский указ. Указ о полном помиловании Андрея Петровича Воронцова — родного брата моего мужа. Того самого брата, который попал в опалу и с тысяча семьсот шестьдесят третьего года жил в глухой, безнадежной ссылке в заснеженном Тобольске. Государыня возвращала ему титулы, права и дозволяла вернуться в столицу.

Схватив бумагу, я буквально ворвалась в кабинет Василия Петровича.

Граф стоял у окна, заложив руки за спину.

— Василий Петрович! — выдохнула я, подходя к нему и протягивая развернутый указ. — Прочтите это. Немедленно.

Он удивленно посмотрел на мое взволнованное лицо, взял плотный лист и опустил глаза на текст.

Я смотрела, как этот железный человек, старый гвардеец, искусный дипломат, не дрогнувший ни перед якобинским террором, ни перед гневом королей, внезапно замирает. Его лицо побледнело. Руки, державшие спасительную бумагу, мелко, неконтролируемо задрожали. Он читал указ снова и снова, словно не веря собственным глазам. Тридцать с лишним лет разлуки, боли и невозможности помочь родному брату — всё это было перечеркнуто одним росчерком императорского пера.

По щекам Василия Петровича покатились слезы. Он даже не пытался их скрыть.

— Боже мой... Андрей... Мой брат, — прошептал он срывающимся, глухим голосом, благоговейно прижимая указ к груди. Он поднял на меня блестящие от слез глаза, полные абсолютного, безграничного счастья. — Анна... Это самая лучшая награда!

Я подошла к нему вплотную и слабо, с лукавой нежностью улыбнулась.

— Самая лучшая? — с легкой, притворной обидой переспросила я, заглядывая в его лицо.

Граф бережно положил бесценный указ на стол. В следующее мгновение он привлек меня к себе, обнимая так крепко и трепетно, словно я была его величайшим сокровищем на земле.

— Нет, душа моя, — его голос зазвучал мягко и глубоко, обволакивая меня теплом. Он нежно поцеловал меня в макушку. — Ты — мой самый драгоценный приз от государыни. А это... это просто чудо.

Глава 7: Кардинал с душой язычника

Неаполитанская осень тысяча семьсот девяносто пятого года принесла с собой долгожданную прохладу и оживление в светских салонах. Однако шумные балы королевы Каролины и скандальные приемы леди Гамильтон всё больше утомляли Василия Петровича. Ему, человеку глубочайшего интеллекта и тонкого вкуса, отчаянно не хватало в Неаполе того, что он имел в Париже в лице Талейрана — равного по силе собеседника.

И он его нашел. В весьма неожиданном обличии.

В тот вечер наша малая столовая была освещена лишь мягким светом свечей в серебряных канделябрах. За столом, покрытым белоснежной дамастовой скатертью, сидели мы с мужем, а напротив нас, изящно покачивая в руке бокал с густым сицилийским вином, располагался наш гость.

Фабрицио Дионижи Руффо, кардинал Римско-католической церкви и интендант королевских владений в Сан-Леучо.

Ему было около пятидесяти лет. В отличие от многих прелатов, чьи лица лоснились от сытой монастырской жизни, Руффо был подтянут, жилист и обладал орлиным профилем. Его темные, пронзительные глаза светились острым, почти дьявольским умом. На нем не было парадного пурпура — лишь строгая черная сутана с едва заметной красной окантовкой, подчеркивающая его статус, но не кричащая о нем.