Книга Сказания о мононоке, страница 106 – Анастасия Гор

Странник, очевидно, всю дорогу размышлял о том же. Не изменяя себе или попросту боясь, что их услышат, он молчал, и волосы Кёко над правым ухом колыхались от его тёплого дыхания. Нефритовые глаза время от времени вспыхивали в темноте паланкина, как две свечи, и Кёко замечала, что он сжимает её руками крепче каждый раз, когда паланкин поворачивает и наклоняется. Действительно держит, чтоб опять не упала, потому что несли их кое-как, проявляя бережности не больше, чем к двум мешкам с рисом. От постоянной качки, безызвестности и духоты – им даже оконной щели не оставили! – Кёко в конце концов заснула, повесив голову. Сложно было сказать, как долго они ехали, но к пробуждению Кёко тьма вокруг словно посерела, а воздух посвежел и запа́х росой, как если бы их везли всю ночь и снаружи уже зачиналось утро.

Когда паланкин внезапно остановился, а звенящая внутри тишина раскололась под натиском голосов снаружи, Странник сжал её заледеневшую ладонь и произнёс:

— Не бойся. Ничего не говори, пока не останемся одни, и со всем, что услышишь, соглашайся. Не ты им нужна, а я, поэтому если что, то никого, кроме меня, и не убьют.

Пока Странник этого не сказал, Кёко и не допускала мысли, что кого-то из них вообще станут убивать. Ну и что, что она притворилась мико, которой не является и которая, очевидно, связана с даймё узами несколько крепче, чем узы между господином и его слугой? Ну и что, что у них на глазах состоялось покушение на него и Странник, которого там и вовсе не должно было быть, ворвался в самый эпицентр? Ну и что, что раньше, в ту же эпоху Хэйан и другие эпохи, отличающиеся куда менее терпимыми нравами, людей казнили и за меньшее?..

Как же они влипли!

Кёко сглотнула и уставилась в темноту паланкина, на ту её тонкую, зыбкую пелену, сквозь которую и пробивался мягкий шёпот Странника. Завет «Не бойся» явно не работал, ибо именно это Кёко и сделала – ахнула, испугалась, – когда дверца паланкина резко отворилась и что-то завесило обзор перед единственным здоровым глазом. То, поняла Кёко спустя секунду, ткань холщового мешка, который им обоим надели, прежде чем выволочь на улицу и потащить туда, куда Кёко, даже будь она действительно оммёдзи и главой Хакуро, никогда бы так просто не попала. Туда в принципе не попадал никто, кроме членов сёгуната, других даймё и членов их семей, ибо то была тэнсю – главная башня замка, где проживал тот, кто владел и заправлял здесь всем на расстоянии минимум в две сотни ри.

Кёко убедилась в этом, когда мешки с них всё же сняли и они оказались в окружении ещё большего числа людей, чем в храме. И все, как один, мужчины, одетые в каригину с чёрными колпаками или доспехи. И все, как один, держат руки на дощечках для записей или на эфесах мечей. И те и другие – в ожидании правды и ответов.

К счастью, находить ответы и проливать свет на правду – и есть главная задача экзорциста.

— Как пожелаете, – кивнул Странник на приказ даймё и сделал шаг вперёд, к телу мёртвого самурая, которое разложили в центре приёмного зала на старом покатанном покрывале, заляпанном кровью и зловонной чёрной массой, которую тот перед своей смертью и исторг.

На фоне роскошных шёлковых картин со львами и драконами, таких же шёлковых полов, выкрашенных в золото балок и запаха тлеющих в углу благовоний, пытающихся перебить трупное зловоние, мертвец в замызганных доспехах выглядел противоестественно, почти вульгарно. Противоестественно он, впрочем, и умер: никаких видимых ран на теле, правая рука до сих пор изгибалась вверх под странным углом и пыталась сжимать воздух отсутствующими пальцами. Те ему отрезали, чтобы вырвать из них, окоченевших, меч, настолько крепко самурай держался за него даже после смерти. Синюшный, покрытый странными, лиловыми и зелёными пятнами, самурай раздулся за это время, как рыба-фугу, и превратился в безобразное желе. Даже голова его так распухла, что воины еле-еле сняли с неё шлем: Странник сам попросил об этом, закончив обхаживать и рассматривать труп со всех сторон. К телу он не притрагивался, даже не наклонялся слишком близко, но нефритовые глаза бегали туда-сюда, когти что-то отстукивали по одному из яшмовых амулетов на груди. Раз, два, три… Что же он считает?