Книга Сказания о мононоке, страница 103 – Анастасия Гор

«Он правда считает, что я хорошо танцую? Ох…»

— Никакого кагура в моём храме! – повторила Нана, стоя между ними двумя, и Кёко очнулась.

— А что тогда? Лучше будет, если он сгорит?!

Нана застопорилась, задрожала, как голубые шнурки по бокам её маски. В отчаянии она прильнула к Страннику, зашептала ему что-то настолько тихо, что даже Кёко, стоящая почти вплотную, не услышала, а затем, дождавшись такого же мягкого ответа, Нана кивнула, схватила в охапку несколько мотков шёлка и нырнула за другую ширму. Та разделяла внутреннее святилище с подсобным помещением и шкафом.

— Что с ней не так? – спросила Кёко, кажется, не в первый раз. – Почему мне нельзя танцевать здесь кагура?

— Говорил же, не обращай внимания, – вздохнул Странник. – Лучше поторопись и одевайся. Очевидно, этот господин не отличается терпением.

Так Кёко и сделала. Нана вернулась к ним из-за ширмы с вытянутыми руками, на которых лежали сверкающие пояса и ткани, гребни и заколки. Даже новенькие гэта она принесла, да на опорах повыше, почти с ладонь высотой, ибо Кёко была ниже Наны на несколько сунов^[47], но походить на неё должна была точь-в-точь. Нана также была тонкой, как стебель, и оби вокруг талии и груди Кёко пришлось затянуть настолько туго, чтобы сравнять с костями всякую округлость, сжать, как пружинку или жгут. Причёску же, наоборот, распушили, закололи чёлку, подвернули локоны так, точно они тоже длинные, но забранные на затылке. Нежно-бирюзовое кимоно скрадывало оставшиеся различия в фигурках, а маска – совершенно непохожее лицо. Нана отказалась снимать и отдавать свою, но принесла похожую, только чёрную, с позолотой вместо киновари. Кёко её надела и окончательно перестала чувствовать себя собой.

— Наконец-то! Я уж начал думать, что ты сбежала.

Кёко коротко улыбнулась в ответ. Губы, покрытые толстым слоем сафлоровой краски, чтобы казаться ярче и пухлее, ощущались тяжёлыми и неподвижными, будто в гипсе. Она делала короткие, маленькие шажки, подражая шагам Наны, которые мысленно отметила про себя и запомнила, как по привычке, с детства, запоминала всё вокруг. Нана при ходьбе слегка отводила назад локти, руки держала всегда под животом, а маску вскидывала вверх, точно та ничего не прятала, а лишь подчёркивала. Кёко делала всё то же самое.

Всего раз она ходила на представление театра кабуки, но легко убедила себя, что сейчас это оно и есть. Теперь Кёко – мико, жрица заброшенного храма в тутовой роще безымянной богини, и перед ней восседает её молодой господин, для которого несколько дней пути – ничто, лишь бы узреть, как она танцует. И все актёры Кёко знакомы, и весь сюжет она знает наизусть… Но понятия не имеет, кто эта женщина, сидящая позади даймё.

«Она была здесь всё это время?»

В полупрозрачных пионовых платках, эта женщина глядела на Кёко, что была Наной, так двояко, что под этим взглядом могла как ледяная ненависть свербеть, так и простая скука.

«Получается, это она вылезала тогда из паланкина? Приехала вместе с даймё? Как я сразу её не заметила!»

— Я жду, – напомнил о себе молодой господин. – Начинай.

Кёко с детства ненавидела кагура. Может быть, потому что она знала, что если в оммёдо ей никогда со Странником не сравниться, то в кагура ей никогда не сравниться с Кагуя-химе. Та знала больше тридцати видов танца, различающихся от провинции к провинции, и в четыре раза больше связок. То облегчение, которое танец всегда приносил Кагуя-химе, Кёко приносил только меч, и даже неважно, деревянный или железный. Ей было не дано танцевать безупречно, божественно, невыносимо прекрасно – словом, так, как танцевала мачеха, – но она и впрямь танцевала великолепно. По крайней мере, Странник так сказал.