Книга Сказания о мононоке, страница 102 – Анастасия Гор

Нет, вовсе не ради него. Кёко это знала точно. Даже если ей нравилось, как его тревога, прежде проступавшая на поверхности напускного спокойствия, вдруг становится осязаемой, колючей, заставляет его потянуться к ней и попытаться перехватить когтистыми пальцами. Даже если ей правда хотелось, чтобы он не дразнился, а общался на равных, воспринимал как оммёдзи, а не как служанку, принятую на службу из жалости. Даже если Кёко чувствовала себя в долгу перед Наной, хотя та ещё даже не нарисовала ни одного талисмана.

Кёко поступала так ради себя – чтобы позже, когда она будет смотреться в настоящее зеркало, не видеть там вместо «Зачем тебе это?» вопрос «Почему ты ничего не сделала?».

Она поймала в кулак маленькую пузатую фигурку, притаившуюся под окном, и поднесла её к глазам – видящему и невидящему.

— Я знаю, ты живое, – прошептала Кёко. – И Нана тебя слышит, а я и другие – нет. Скажи ей, чтобы согласилась станцевать перед молодым господином. Пусть она ответит ему, что стерпит ради него любые мучения, и то будет самый прекрасный танец, который он видел в жизни. Ибо я станцую вместо неё.

Целую минуту ничего не происходило. По крайней мере, Кёко так думала, а когда перестала пристально вглядываться в камень фигурки, которую вернула на место, и моргнула, то вдруг поняла, что её уже давно там нет. А ещё спустя минуту скрипнули, отодвигаясь, сёдзи, и Странник пропустил вперёд Нану.

— И что же ты собираешься ему танцевать? – спросила она у Кёко, и та хмыкнула потрясённо. Надо же, сработало!

— Я только один танец знаю, и, к счастью, он идеально подходит для мико, – призналась Кёко тихо, так, будто не была в ужасе от собственной затеи. – Кагура. Я станцую ему кагура.

— Кагура? – переспросила Нана таким утробным, жужжащим голосом, словно повторяла какое-то проклятие. Кёко не была уверена, на какую именно реакцию она рассчитывала, но она точно не ожидала того, что прорези в маске Наны вдруг станут ещё темнее, как если бы глазницы её провалились на самое дно черепа. – Нет, нет. Ни за что! Мы не танцуем кагура в этом храме!

— Нана, не так громко, – зашипел на неё Странник у ширмы.

И без того глупая улыбка Кёко, которой она пыталась вселить во всех уверенность (в первую очередь в саму себя), стала выглядеть ещё глупее.

— Что не так с кагура? Это же храм… Кагура и храм – почти синонимы…

— Мой – нет. Кагура здесь запрещена.

— Но…

— Нет. Я всё сказала.

— Зря ты так, – вмешался Странник. – Кёко танцует кагура просто великолепно. Ну, уж точно лучше, чем готовит рис.

— Откуда ты знаешь? – сощурилась подозрительно Кёко. – Про то, как я танцую. Я даже не помню, чтобы рассказывала об этом, а на моём выступлении ты точно ни разу не был.

— Хм, как странно, – улыбнулся он, потирая подбородок. – Я уверен, что был. Может, ты просто меня не заметила?

— Невозможно.

— Я сидел в первом ряду. Даже хлопал.

— Снова издеваешься!

— Накодо и желчный пузырь змеи.

— Что?

Странник улыбнулся чуточку шире. Кёко перестала улыбаться вообще. И дышать тоже.

«Откуда, откуда он, ёкай его побери, знает?! Не сидел он там! Не сидел, я уверена. Снова за нос водит, хитрый лис!»

Но больше, чем неправда, которую Странник умел каким-то образом превращать в правду, Кёко ошеломил жар, вдруг разгоревшийся на её щеках, как от пчелиного жала. Благо, что больно так же, как от пчёл, не было, только горячо и красно, хотя кожа её ни того, ни другого никогда не терпела.