Книга Возрождение, страница 122 – Элеонора Глин

Что могло задержать Алатею?

Когда доктор, торопившийся присоединиться к ликующей толпе, ушел, я спокойно подошел к зеркалу. То, что я увидел, поразило меня.

Как искуссно делают теперь эти вещи! Если только я не поворачиваю взор в каком-нибудь невозможном направлении, то, по всей видимости, у меня два блестящих голубых глаза, с совершенно одинаковыми ресницами — шрапнельный осколок повредил только самое глазное яблоко, и к счастью, не задел веко, а за последний месяц глазная впадина чудесно зажила. Теперь я не буду больше внушать отвращение. Быть может… Но смогу ли я скоро заставить ее полюбить меня?

Но к чему все это?… Она не вернулась, надо что-то сделать.

Но кто мог бы сделать что-либо в этот день? Магазины были закрыты, почтовые конторы не работали, город сходил с ума от радости.

За завтраком я не ел, а глотал свою пищу, и меня поддерживало только спокойствие Буртона.

— Так вы не думаете, что что-нибудь случилось, Буртон?

— Нет, сэр Николай. Ее милость, без сомнения, у своих, и я не чувствую, чтобы что-нибудь было не в порядке. Во всяком случае, завтра возвратится ее светлость и тогда мы узнаем наверное. Не хотите ли вы выехать и посмотреть на толпу, сэр? Сегодня, правда, особенный день.

Но я отказался. Он должен выйти — они все могут уйти — я останусь и сам позабочусь о себе. Но я чувствовал, что милый старик не оставит меня.

Проходили часы, крики становились громче, толпа шла по направлению к Елисейским полям, чтобы посмотреть пушку, которую, как я слышал, притащили туда. Время от времени заходил Буртон, чтобы сообщить мне новости, исходившие снизу от консьержки.

Я телефонировал Морису — он был в диком восторге. Они собирались, как следует, отобедать в Ритце, а потом отправиться на улицу и потанцевать там вместе с народом. Не хотим ли мы (мы!) присоединится к ним?

На улицу выходили все — телефонировала также Одетта, а потом Дэзи Ривен. Все веселились и радовались.

Моя агония все росла и росла. Что, если она решила бросить меня и просто исчезла? Нарочно не сказала мне ни слова, чтобы наказать меня? При этой мысли я сразу отправился в ее комнату и оглядел туалет. Футляры от колец были здесь, в ящике под зеркалом, но самих колец не было. Нет, если бы она не собиралась возвращаться, она оставила бы их. Это подало мне надежду.

Буртон затопил камин — кроме него, никого не было.

Без сомнения, ей помешала вернуться толпа — должно быть, очень трудно добраться сюда из Отейля.

Звонили некоторые и из Высшего Военного Совета, но они были не в таком уж восторге. «Какая жалость», говорили они, «через неделю Фош мог бы войти в Берлин».

Наконец, наступили сумерки и я, устав беспокойно метаться по комнате, упал в кресло.

Я не собирался жалеть себя самого, но все же отвратительная вещь, сидеть в беспокойстве и одиночестве, когда все остальные кричат от радости.

Я смотрел в огонь и нарочно не зажигал света, желая, чтобы мягкая полутьма успокоила меня. Буртон снова пошел вниз к консьержке.

Неописуемые грусть и горечь владели мною. На что мне нужны нога и глаз, если я снова должен переживать подобные муки! Меня охватило чувство заброшенности, может быть, я и задремал от усталости, как вдруг, внезапно, я услышал стук закрывавшейся двери, и когда я открыл глаз, передо мною стояла Алатея.