Книга Возрождение, страница 119 – Элеонора Глин

Теперь я должен буду изменить систему своего обращения с ней — быть ласковым и не дразнить больше.

Как будет чудесно, когда она полюбит меня. Последнее время я не много думал о собственных чувствах. Она так часто сердила и раздражала меня, но теперь я знаю, что сделал большие успехи и что люблю ее больше, чем всегда.

Увидеть как смягчается это крохотное мятежное личико — ожидание стоит этого. Но, пока что, — ее нет, и мне лучше будет встать.

____________________

Не знаю, чувствовали ли себя так же, как я, все те сотни людей, которые потеряли ногу и были искалечены в течение восемнадцати месяцев, когда была, наконец, одета искусственная нога и они в первый раз стояли.

Меня наполнял странный, почти безумный, восторг… Я мог ходить!.. Я больше не был пленником, зависящим от окружающих!

Я больше не буду нуждаться в том, чтобы все вещи клались поближе ко мне, подчеркивая мое бессилие.

Первое время было немного больно и неудобно, но что за радость, радость, радость!..

После того, как доктор и мастер ушли, сердечно поздравив меня, мой старый верный слуга, со слезами на глазах, одел меня.

— Вы уж извините меня, сэр Николай, но я так рад.

Извинить его! В своей радости я готов был обнять его.

Он нарядил меня в одно из довоенных художественных произведений Дэвиса и, стоя перед большим зеркалом, мы оба торжественно пожали друг другу руки.

Это было слишком великолепно.

Мне хотелось бегать. Мне хотелось кричать и петь. Я выкидывал дурацкие штуки, подвигаясь вперед и пятясь, как один из пингвинов Шекльтона. Затем я снова подошел к зеркалу, в буквальном смысла слова, посвистывая. За исключением черной повязки на глазу, я выглядел почти так же, как и до войны. Мое плечо почти выпрямилось, я немного похудел и, может быть, на моем лице остались некоторые следы перенесенных страданий, но, в общем, я не слишком изменился.

Хотел бы я знать, что скажет Алатея, снова увидев меня? Составит ли это для нее какую-нибудь разницу?

Завтра утром мне вставят глаз.

Я не записывал всего этого в дневнике — это казалось слишком хорошим для того, чтобы быть правдой, и у меня было суеверное чувство, что об этом не только нельзя писать, но лучше даже и не думать — на тот случай, если ничего не выйдет. Но теперь этот момент наступил, и я снова человек с двумя ногами. Ура!!

Я высунулся из окна и послал поцелуй шедшей по улице девушке. Мне хотелось окликнуть ее — «теперь я могу пойти с вами, может быть, скоро я смогу даже побежать». Она искоса поглядела на меня.

Теперь я стал строить планы, как я удивлю Алатею. Я буду у себя в спальне до тех пор, пока она не придет в гостиную перед завтраком — и тут и войду.

Я пришел в возбуждение — до завтрака оставалось еще четверть часа. Я попробовал сесть и взяться за книгу, но это было бесполезно, в словах не было смысла, я не мог прочесть даже газеты.

Я стал прислушиваться к каждому звуку — в воскресное утро их не так много, — но она, конечно, придет пешком, а не приедет… Пробило час, она еще не вернулась. Вошел Буртон и спросил, отложу ли я завтрак.

— Ее милость не сказала, когда вернется, — сказал он.

— Тогда нам лучше не ждать. Она, кажется, говорила мне, что не будет дома.

Буртон открыл бутылку шампанского, он чувствовал, что мне нужно было выпить за свое собственное здоровье по такому торжественному случаю.