Книга Возрождение, страница 120 – Элеонора Глин

Некоторая доля радости покинула меня, я желал, чтобы она была здесь и разделила ее со мной.

____________________

Я ходил взад и вперед, взад в вперед… Уже четыре часа, а она не вернулась. Без сомнения, ее мать заболела — может быть… может быть…

Полночь

Я провел мерзкий день. Весь мой восторг теперь улетучился — мне не с кем было разделить его. Морис, как и все, скромно оставляют меня в одиночестве, предполагая что я провожу свой медовый месяц. Медовый месяц!..

Весь день я провел в ожидании. А после чая, когда ее все еще не было, я прохаживался по широкому коридору и, наконец, остановился у дверей ее комнаты. Меня охватило желание зайти туда и поглядеть, как она устроилась.

Там царило молчание. На минуту я прислушался, а затем открыл дверь.

Огонь не был зажжен, все казалось холодным и неприветливым. Я повернул выключатель.

За исключением щеток и коробочек из черепахи с золотом, которые я разложил для нее на туалете, ничего не указывало на то, что здесь жил кто-то. В комнате не было ничего из вещей, свойственных комнате женщины. Видно было, что она смотрела на нее, не как на постоянное местопребывание, а как на отель. Не было ни фотографий ее семьи, ни книг, ничего.

На столе лежали только браслеты в своем футляре. Посмотрев поближе, я заметил флакончик духов. Он был без этикетки, а когда я открыл его, я почувствовал изысканный аромат свежих роз — где она достает это? — чистейший, который мне приходилось обонять в жизни.

Я посмотрел на забавную старинную кровать, которую случайно купил в антикварной лавке — великолепный образчик своей эпохи, конца семнадцатого века, — покрытую бледно-розовым шелком.

Я почувствовал безумное желание открыть ящики комода и коснуться ее чулок и перчаток, я жаждал видеть свою любимую, пусть упрямую и непокорную, все равно! Я тосковал по ней.

Устояв перед этими глупостями, я заставил себя уйти из комнаты и постарался снова порадоваться своей ноге.

Когда я вошел в гостиную, Буртон зажигал огонь.

— Говорят, что что-то должно случиться, сэр Николай. Когда я выходил, я слышал разговоры о перемирии. Думаете вы, что Фош сделает это?

Это не произвело на меня впечатления, я знаю эти толки и слухи, мы и прежде уже слыхали их. По мере того как проходило время, я не мог чувствовать ничего, кроме страстной тоски. Почему, почему она так жестока ко мне? Почему она оставляет меня одного?

Алатея, я никогда не буду так жесток к тебе. И все же, не знаю… если бы я ревновал и злился, как, я думаю, делает она, я, наверное, был бы еще жесточе.

Буртон уведомил меня, что она отпустила свою горничную на целый день, так что и от той мы не могли ничего узнать. Мы подождали с обедом до половины девятого, но моя девочка все еще не возвращалась. В самом мрачном настроении, во фраке и в белом галстуке, я пообедал один.

Несмотря на снова поданное Буртоном шампанское, мои опасения усиливались. Что могло случиться с ней? Не произошел ли с ней несчастный случай? Не собирается ли она не возвращаться больше? Неужто все мои расчеты были неверны и она покинула меня навсегда.

В десять часов вечера, в полном отчаянии, я телефонировал герцогине.

Да, утром здесь была лэди Тормонд, но герцогиня в два часа дня уехала в Отевинь. Сейчас никого нет дома. Нет, здесь неизвестен телефонный номер Гильды Бультиль. Кажется, у нее нет телефона. Нет, ее адрес тоже неизвестен.