Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 83 – Элис Нокс

Повернулся к солдатам, что держали Морикая.

— А ему... — Пауза, он облизнул губы. — Сначала крыло. Мёртвое. Разбейте молотами. Здесь и сейчас. Хочу видеть, как оно крошится.

Морикай замер, и в серебре плеснулся ужас.

— Не смей, — прорычал он. — Не смей трогать...

— А живое, — продолжал Маркус, и тон стал мягче, почти нежным, что делало слова ещё страшнее, — вырежем после. Медленно и аккуратно. Перо за пером, кость за костью. Чтобы ты чувствовал, как его отрывают от тела. Как жизнь уходит из него вместе с кровью.

Он наклонился ближе и заглянул Морикаю в глаза.

— И только потом костёр. Когда ты будешь сломлен полностью. Когда в тебе не останется ничего, кроме боли.

В его глазах плескалось безумие: яркое, ликующее которым он наслаждался.

— Начинайте, — бросил он солдатам через плечо.

— НЕТ! — Морикай рванулся вперёд, но цепи удержали, впились в кожу, жгли раскалённым железом, и он зарычал от бессилия, от ярости, что не мог вырваться, не мог защитить.

Моя рука метнулась к карману, насколько позволяли путы, нащупала твёрдое, гладкое.

Слёзы Весны. Сейчас. Или никогда.

Пальцы сомкнулись вокруг хрусталя, выдернули флакон из складок ткани, и я сорвала восковую печать, что треснула и осыпалась пылью на траву.

Морикай увидел. Глаза расширились, в серебре мелькнуло понимание, а следом накатил ужас, такой острый, что я почувствовала его, словно собственный.

— ВЕРЕНА! — Он заорал, и голос сорвался на крике, надломился. — НЕ ПЕЙ! НЕ СМЕЙ! ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО...

Я подняла флакон к губам медленно, будто в трансе.

Наши взгляды встретились в последний раз — может быть, в самый последний, — и я прошептала, вкладывая в слова всё, что не успела сказать:

— Я спасу нас.

И опрокинула содержимое в рот.

Жидкость пролилась на язык холодная, сладкая и искрящаяся, будто я пила растопленный лунный свет. Вкус был неземным: мёд и роса, что-то цветочное, пьянящее, заполнило рот, горло, а когда я проглотила, тепло разлилось по венам и просочилось в каждую клетку тела.

Я подняла голову к небу, где висела огромная полная луна, серебристая и холодная, и губы сами зашевелились, произнося слова, которые требовал древний ритуал:

— Верена О'Киф.

— Верена О'Киф.

— Верена О'Киф.

Мир замер.

Застыл на мгновение, словно время споткнулось и зависло между ударами сердца. Ветер перестал шелестеть, пламя факелов застыло, не колыхаясь, и даже дыхание солдат будто остановилось.

А потом всё замерцало, задрожало, исказилось, под ногами качнулась земля и в воздух хлынула пыльца.

Серебристо-зелёная, светящаяся мягким внутренним светом, она взорвалась из ниоткуда — из меня, из земли, из самого воздуха — и закружилась, заполнила поляну плотным облаком, оседала на траву, на деревья, на солдат, превращая мир в сказку, где всё покрыто волшебным мерцанием.

Солдаты вдохнули, и их лица расслабились, губы растянулись в блаженных улыбках, детских, словно они увидели что-то прекрасное, чего не видели годами.

Один рассмеялся тихо и потянулся к пыльце, пытаясь поймать её ладонью.

Но потом его лицо исказилось.

Улыбка застыла, превратилась в гримасу ужаса, а руки взметнулись к горлу, сжали его, пытаясь разорвать что-то невидимое, что сдавливало, душило и не давало вдохнуть.

Он упал на колени, забился, захрипел, и остальные последовали его примеру — один за другим солдаты падали, корчились в беззвучной агонии, царапали шеи, а их лица синели на глазах.