Книга Сестра молчания, страница 31 – Мария Воронова

Мура выпрямилась, поправила воротничок блузки, огляделась и встретилась взглядом с морячком. Он улыбнулся и спросил негромко:

— Товарищ, а вы по какому вопросу?

Она пожала плечами:

— Мне не сообщили.

Секретарша постучала карандашом по столу, будто учительница:

— Товарищи, тише! Мешаете работать!

Мура с морячком переглянулись и послушно затихли, как робкие второгодники.

Тут дверь распахнулась и на пороге появилась полная дама. На лице ее было написано торжество. Так она и пронесла это торжество, не расплескав, до самых дверей в коридор. Слушая ее гулкие чеканные шаги, Мура задумалась было, что могло так обрадовать женщину, но тут секретарша бросила небрежно «Павлова, проходите», и пришлось переключиться на собственные горести.

Мура вошла, стараясь держаться прямо, но на пороге остановилась в нерешительности, не понимая, что делать дальше. Ей частенько приходилось протирать юбку на собраниях и заседаниях в горкоме и обкоме, но на бюро райкома она оказалась впервые и понятия не имела, как у них тут принято вершить аутодафе.

Бюро выдержало эффектную театральную паузу, и, только насладившись растерянностью Муры, председатель молча указал ей на одинокий стул, стоящий чуть поодаль от стола для заседаний. Видимо, он играл здесь роль костра для еретиков.

Мура повиновалась, натянула юбку на колени и скрестила ноги так, чтобы не было видно штопку на чулке. Огляделась.

После убийства Кирова многие старые товарищи исчезли, вместо них появились незнакомые, по большей части молодые лица, и райком не стал исключением. Уцелел каким-то чудом секретарь, да живая легенда Розалия Станиславовна Карпова, сухая старуха с внешностью классной дамы, глядя на которую никогда не подумаешь, что в Гражданскую она была комиссаром фронта. Смотрела она на заблудшую овцу с неприязнью, что, впрочем, Муру не насторожило. Весь обком знал, что Карпова терпеть не может женщин, чьи биографии хоть немного похожи на ее собственную.

Остальных членов бюро Мура не знала, но заметила, что большинству этих холеных, сытых мужчин едва ли исполнилось тридцать, стало быть, в годы революции и Гражданской войны они были еще совсем дети. Возможно, помогали чем-то взрослым, но вряд ли выстрадали Октябрь, вынесли его на своих плечах. Вряд ли, вряд ли… У настоящих революционеров не бывает таких деревянных лиц. «Лица деревянные, души бумажные», – хмыкнула она про себя, чтобы приободриться и потому, что стол секретаря действительно был завален документацией на любой вкус. Тут тебе и скоросшиватели, и папки с засаленными тесемками, и бумаги россыпью, и желтоватые листки, и зеленоватые, и машинопись, и от руки, и даже тетрадные листки с кляксами. Заглавная буква «С» на одном таком листке напоминала сломанное колесо.

Оглядев собрание повнимательнее, Мура заметила, что только Розалия Станиславовна может сравниться с нею в скромности внешнего облика, и то потому, что не хочет расставаться со своим дореволюционным гардеробом. Председатель еще во френче, но это маскарад, мол, смотрите, какой я боевитый и преданный народу. А молодежь вся в добротных костюмах, так что Муре вдруг сделалось стыдно за свой видавший виды пиджачок и стоптанные туфли, оказавшиеся на виду у этих холеных товарищей.

Сидевший к ней ближе всех райкомовец достал пачку папирос и закурил с таким видом, будто настолько взволнован проступками товарища Павловой, что только табак поможет ему хоть чуть-чуть прийти в себя. Закурила и Розалия Станиславовна, оторвав фильтр у крепчайшего «Казбека» и вставив обезглавленную папиросу в длиннейший мундштук.