Книга Сестра молчания, страница 30 – Мария Воронова

И если ради этого надо вынести незаслуженный нагоняй, что ж. Она вынесет. И разоружится перед партией. Все сделает.

Так мелкая житейская тревога сменилась у Муры душевным подъемом, и на бюро она отправилась почти в хорошем настроении. Лишь оказавшись в приемной с тяжелыми бархатными шторами и строгой секретаршей, восседающей за столом из карельской березы, Мура спохватилась, что не сказала дома, куда идет, и это, пожалуй, большая ошибка. Ее ведь могут арестовать прямо на бюро, и муж с дочерью долго не поймут, куда она пропала.

Когда Мура, подойдя к столу, назвала секретарше свою фамилию, та нахмурилась и указала ей на ряд стульев у стены. Там уже сидело несколько человек. Один, с красивым, классической лепки лицом, сидел нога на ногу и читал журнал. По хорошо пошитому костюму и свободной позе его можно было бы принять за иностранца. Еще один, с широкими лацканами полосатого пиджака и усами, сгорбился на стуле, прижимал к груди, как щит, портфель с замочком. Был еще военный моряк, почему-то похожий на пирата, и полная женщина, по виду учительница. Мура села на крайний стул.

Воцарилось молчание. Через несколько минут в приемную вошли члены бюро. Что-то оживленно обсуждая между собой, они, не обращая ни малейшего внимания на компанию в приемной, вошли к секретарю райкома. Дверь за ними закрылась, и снова стало тихо.

Мура попыталась поймать хоть чей-нибудь взгляд, но все смотрели куда угодно, только не друг на друга.

Первой секретарша вызвала полную даму. Та решительно промаршировала в кабинет и плотно закрыла за собой дверь. Прислушиваться было бесполезно.

Моряк встал, прошелся по красной ковровой дорожке, пересекающей приемную, хотел подойти к окну, но секретарша кашлянула так громко и убедительно, что он покорно сел на место.

«Как на скамье подсудимых, – поморщилась Мура, – будто мы не такие же коммунисты, как и те, за дверью, а какие-то жалкие воришки. Или попрошайки в крайнем случае».

Она понимала, как это глупо, но с каждой секундой волновалась все больше и больше, будто за этой дверью сейчас должно было решиться, жить ей или умереть. Кажется, не одну ее охватило это чувство. С морячка слетело все его пиратское очарование, усатый так стискивал ручку портфеля, что на его красных натруженных руках ясно проступили белые костяшки. Даже вальяжный псевдоиностранец вроде бы сидел так же расслабленно и спокойно, но Мура не заметила, чтобы он хоть раз перевернул страницу своего журнала.

Внезапно, и, вероятно, не слишком кстати всплыло в памяти заученное на рабфаке стихотворение Некрасова «Размышления у парадного подъезда».

Нет, не подходит сюда по смыслу, однако липкое волнение и страх в приемной – что это, если не холопский недуг? Казалось, советские люди вылечили его навсегда, побороли, как тиф, а не прошло и двух десятков лет после революции, как вот, пожалуйста, получите рецидив.

Мура усмехнулась. Да, в детстве не переболела, а теперь подхватила, и, видимо, в тяжелой форме, как все детские болезни протекают у взрослых людей.

Черт возьми, она не откроет ногой эту тяжелую дубовую дверь с медной ручкой, украшенной то ли гроздью винограда, то ли шишечкой, отсюда не видно, и не гаркнет с порога «Какого черта вы меня оторвали от работы?» так молодецки, что всему бюро захочется встать по стойке смирно. Нет, она войдет робко, пригибаясь и расшаркиваясь, и сядет там, где ей прикажут. И не потому, что боится, точнее, не только поэтому. Просто вся обстановка давит, внушает, что ты жалкое и неразумное ничтожество.