Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 67 – Аурика Рейн

Боль от заглушённого браслетом зверя, та, что туманила мне голову, отступает, как отступает вода. Голова делается ясной и холодной. Дракона мне браслет не вернёт, но думать я снова могу.

Я думаю.

Звено цепи трётся о камень, и у него острая кромка. Я тянусь, сколько достаёт прикованная рука, и царапаю этой кромкой на стене знак: сокол с распахнутыми крыльями, герб клана Севрин. "Чтобы крыло держало, кто бы ни был под ним". Маленькая серебряная застёжка Эрика всё ещё на моём поясе. Когда последняя линия сокола ложится на камень, застёжка теплеет под пальцами и наливается слабым светом, как уголёк на ветру.

Сигнал ушёл. Где-то далеко его близнец у Эрика ан-Севрина сейчас светлеет в ответ.

И ещё одно. В подкладке платья, у самого сердца, зашита материнская шкатулка, та, что велено было не открывать до полнолуния. Я и не открывала. А нынче полнолуние, я видела луну со спины Сорна, полную, белую. Шкатулка под тканью пульсирует ровно, в такт чему-то, чего я не слышу ушами.

Я достаю её, открываю зубами. Внутри, на старом бархате, лежит обломок чёрного камня в форме сердца, тёплый, как живой. Я не думаю, что делаю. Я делаю, как делала мать в моём видении, давно, в скриптории: кладу обломок в рот, под язык.

Камень тает теплом, и по всему телу, сквозь глухоту браслета, проходит тонкая дрожь узнавания. Будто гора, что не пустила меня к воротам, впервые услышала, что я внутри.

И тогда из-за стены, из соседнего каменного мешка, до меня доносится голос. Тихий, шелестящий, на старом наречии, тот самый, что когда-то шептал мне вслед у ворот аббатства.

— Дочь Эйры. Я ждал тебя в этой горе пятнадцать лет.

Силен.

~

Каэн

Каэн возвращается с ночного Совета за полночь и сразу понимает, что в его доме что-то не так.

Сначала кричит сокол. Птица бьётся на жёрдочке в его кабинете, рвёт путы, кричит так, как не кричала ни разу за все годы. А рядом, на столе, перо, которое она когда-то сунула ему в руку в шутку, в их первое лето, и которое он, дурак, сохранил, на глазах чернеет от очина к кончику, будто его жгут изнутри.

А потом он чувствует метку.

Полтора года она тлела под плетением ровно, тихо, живой далёкой искрой, единственным, что у него от неё осталось. Сейчас искра захлёбывается. Её не гасят, её душат, чужой холодной силой, и через все пять колец своего замка Каэн чувствует, как ей нечем дышать.

Он не идёт в её покои проверять. Он уже знает, что найдёт там пустоту и разбитую тишину. Он стоит посреди кабинета с почерневшим пером в кулаке, и в нём поднимается то, что он держал на цепи дольше, чем держал связь.

Полтора года он прятал её ценой всего, что имел. Тихо, умно, не дав никому повода. И всё это время боялся одного: что однажды за ней всё-таки придут, а его не окажется рядом.

Они пришли. Его не оказалось рядом.

— Велвен! – Голос его раскатывается по дворцу так, что вздрагивают свечи. – Поднимай Драстар. Всех. Седлайте всё, что летает.

Он сжимает перо, и чёрный пепел сыплется у него сквозь пальцы. Хватит прятать. Прятать больше нечего и некого. Осталось одно, последнее, то, на что он не имел права полтора года и на что плюёт теперь: пойти и забрать её. Открыто. При всех. Чего бы это ни стоило ему, его тайне и его жизни.

Север. Дракхар. К рассвету.

Двор Драстар-холда в предрассветной тьме полон огня и движения. Каэн стоит на верхней террасе, уже без камзола, в одной рубахе, и слушает, как под ним собирается всё, что умеет летать и драться.