Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 64 – Аурика Рейн

Велиса. Её медальон, к которому она тянется пальцами всякий раз, как между ним и этой женщиной начинает звенеть воздух. Её странные касания к его метке по ночам, будто она слушает, не ожила ли связь. Помолвка, которую Орвид продавил через двенадцать дней после того, как принёс свидетельство о смерти его наречённой. Всё это не совпадения. Орвид подсунул ему дочь не как невесту. Он подсунул её как ловчую сеть, как маячок, чтобы по ней отследить, когда оживёт бонд, и выйти по этому бонду на ту, кого он ищет.

И всё это время план Каэна, отчаянный, выжигающий его изнутри, работал. Он закрыл связь плетением пятого уровня своей же рукой. Орвид слушал через дочь и не слышал ничего. Никто не нашёл её через него. Ценой того, что он не имел права взять, он спрятал её ото всех.

Но теперь она в полной силе, её видно, и сеть стягивается. Прятать дальше нельзя. Остаётся одно: не прятать, а рубить. Закрыть Орвида окончательно, вырвать сеть с корнем, прежде чем тот поймёт, что добыча, которую он ищет, давно ходит по его собственному дворцу.

Каэн бьёт кулаком по каменной стене. Раз. Кожа на костяшках лопается, кровь течёт по камню тонкой струйкой, и он смотрит на неё, не чувствуя.

— Я спрятал тебя ценой всего, – говорит он пустой комнате. – Теперь я тебя за это не отдам.

Велвен зовёт меня к себе той же ночью, хотя час поздний и весь дворец гудит от вести: канцлер на рассвете спешно выехал на север. Времени у нас мало, и все мы это знаем. От этого знания в покоях Велвена воздух натянут, как тетива.

Бренна спит за пологом в углу, бледная, перевязанная, живая. У холодного очага сидит Тордан. Когда я вхожу, оба старика смотрят друг на друга так, как смотрят люди, которые двадцать лет считали друг друга мёртвыми.

— Тордан, – говорит Велвен тихо.

— Велвен.

Они не обнимаются и не плачут. Тордан только тяжело поднимается, и они стоят, глядя один на другого, и в этом молчании двух стариков, потерявших на одной войне всё, больше горя, чем в любых слезах. Потом Велвен кивает, будто отвечая на что-то несказанное, и поворачивается ко мне.

— Садись, дитя. Я звал тебя не для встречи старых друзей. Я звал, потому что устал нести за твоего лорда то, что он должен был сказать тебе сам полтора года назад. Кое-что я скажу. Кое-что не моё, и его я придержу. Но одно ты услышишь сегодня.

Он садится напротив, и в свете единственной свечи его мягкое лицо делается старым и серьёзным.

— Я был рядом, когда умирала мать Каэна. Я держал ей чашу, а он держал ей руку, мальчишка четырнадцати лет. Её последние слова он пронёс через всю жизнь, как клятву, и понял их неверно. Она сказала: "Не свяжи душу с той, кто не вынесет твоей".

Я молчу. Эти слова я знаю наизусть, хоть никто мне их не говорил. Я полтора года носила их в себе как приговор: моя кровь слаба, я не вынесу его, он отказал из милости.

— Он решил, что речь о крови, – продолжает Велвен. – Что мать запрещает ему брать ту, чья кровь не снесёт его драконьей. И когда явилась ты, его истинная, и он вбил себе в голову, что ты слаба, он услышал в материнских словах разрешение тебя оттолкнуть. Но я слышал всю её речь, не один обрывок. Она не о крови говорила, дитя.

Он наклоняется ближе, и голос его падает почти до шёпота, в котором вдруг прорезается старая, певучая нота.