Книга Опрокинутый в жизнь, страница 50 – Алексей Небоходов

Воспоминание накрыло в один миг: та белая петербургская ночь. Кира точно снова оказалась в старой квартире, где свет проникал сквозь неплотно закрытые шторы, расчерчивая комнату на полосы — светлые и тёмные, как мысли тогда. Помнила, как лежала, считая трещины на потолке — семнадцать трещин, выученных наизусть за бессонные ночи. И как за стеной дышал Толик — тяжело, с присвистом.

Она могла представить брата — свернувшегося калачиком, с пальцем во рту (привычка, от которой ему так и не удалось избавиться), с разметавшимися по подушке тёмными волосами. Лицо Толика во сне становилось почти обычным — расслаблялись черты, таяла растерянность во взгляде. Он мог быть просто спящим мальчиком, если не знать…

Но Кира знала. Знала, что в двадцать лет брат по-прежнему не мог сам застегнуть рубашку. Что плакал, когда менялось расписание. Что терялся, стоило отойти на пять шагов. Что нуждался в постоянном присутствии — а сил у неё больше не осталось.

Прямо под столом стоял чемодан — компактный, на колёсиках, с выдвижной ручкой. Собрала днём, пока Толик был в ванной — длинная процедура, во время которой он тщательно мыл каждый палец в строгой последовательности. Сложила самое необходимое — бельё, три футболки, джинсы, зубную щётку, фотоаппарат. Билет на ночной поезд до Краснодара лежал в конверте на тумбочке. А оттуда — куда угодно, где нет бесконечной ответственности, где не нужно каждую минуту быть «сестрой-опекуном-сиделкой», где можно просто жить.

В тот день Кира не спала уже третью ночь. Прошлым вечером Толик разбил любимую кружку — синюю, с рисунком кораблика — и рыдал два часа, размазывая слёзы по щекам и повторяя: «Ты её починишь, Кирочка? Починишь?» А она не могла починить ни кружку, ни его жизнь, ни свою.

Она встретилась с директором интерната. Показала документы, подтверждающие опекунство, медицинские заключения, справки. Подписала какие-то бумаги, держа ручку сухими пальцами. Директор — полная женщина в очках с толстыми стёклами — говорила что-то о «временном размещении», о «социальной адаптации», о «персональном внимании». Кира кивала, не вслушиваясь. Знала, что уезжает навсегда. Что сдаётся. Предаёт.

«Я просто отдохну, — говорила она себе. — Полгода, год. Наберусь сил и вернусь за ним». Но в глубине души понимала, что обманывает себя. Что нет у неё таких сил, чтобы нести это ещё хоть день. Что бежит не на год — навсегда.

Утром она разбудит Толика. Скажет, что они едут «в одно хорошее место». Брат будет радоваться — он любил поездки, особенно на метро. А в интернате объяснят, что сестра уехала ненадолго, что скоро вернётся. И Толик будет ждать — день за днём, неделя за неделей. Кира представила его у окна в коридоре, с носом, прижатым к стеклу, высматривающего силуэт сестры среди посетителей. Горло сжалось.

За стеной скрипнула кровать. Толик часто просыпался по ночам — потерянный, напуганный. Иногда приходил к сестре — садился на край постели и спрашивал: «Кира, ты меня любишь?» И Кира отвечала: «Конечно, глупыш». И это всегда было правдой. Всегда. Даже сейчас, когда чемодан стоял под столом.

Кира моргнула, возвращаясь в реальность, когда Петя шевельнулся во сне. Рука потянулась к её ладони, пальцы сжались, ища тепло. В жесте было столько детского доверия, что горло перехватило.