Книга Опрокинутый в жизнь, страница 102 – Алексей Небоходов

Его лицо было последним, что она видела, — перекошенное, с оскалом, в котором смешались похоть и бешенство, и оно постепенно расплывалось, теряло чёткость. Она пыталась запомнить его черты, впечатать в память, унести с собой: вот он — тот, кто отнял мою жизнь.

Последняя её мысль была о Коле — его улыбке, тихой и немного грустной, его тёплых, чуть шершавых ладонях и голосе — утреннем, ещё сонном, когда он прощался с ней у двери:

— Вернёшься к шести? Я приготовлю ужин.

Она обещала. Обещала вернуться к шести… И всё — воздух кончился, свет погас, последняя мысль оборвалась на полуслове, точно нитка, которую кто-то дёрнул и разорвал.

Он лежал на ней ещё несколько минут, восстанавливая дыхание, хотя торопиться ему было уже некуда: грудная клетка под ним не двигалась. Её глаза, открытые и неподвижные, отражали кусочек неба между сосновыми ветвями.

Наконец он поднялся, оправил одежду, застегнул ремень. Посмотрел на тело — растерзанное, с задранной юбкой, с порванной блузкой, с синяками на горле и запястьях. Наклонился и снял фотоаппарат, всё ещё висевший у Светы на шее, повертел в руках, затем аккуратно положил рядом.

— Прости, — сказал он тихо, хотя говорить было уже некому. — Я не хотел, чтобы так получилось. Но ты не оставила мне выбора.

Он повернулся и ушёл — спокойно, не оглядываясь.

Минуту или две после его ухода лес молчал, словно зажмурившись, а потом осторожно, будто пробуя голос, запела какая-то птица, за ней другая… Ветер качнул верхушки сосен, ручей по-прежнему журчал, устремляясь к морю. Солнечный свет струился между ветвями, падая на мягкий игольник и на тело Светы — застывшее лицо, разметавшиеся волосы, фотоаппарат рядом с безжизненной рукой.

В нескольких километрах от этого места, в маленькой квартире на окраине Сегадайска Коля стоял у окна. Часы на стене показывали семь вечера. Света опаздывала на час — такого раньше не случалось. На плите остывал ужин, приготовленный так, как она любит.

Он взял телефон, набрал номер. Длинные гудки. Никто не отвечал. Тревога, которую он последний час подавлял в себе уговорами и нервной вознёй на кухне, вдруг прорвалась, и его прошиб холодный пот. Он вспомнил новости, разговоры, шёпот за спиной. Третье убийство за месяц. Маша. Света в лесу одна…

Нет, не одна. Она говорила, что идёт с кем-то из общих знакомых. Вот только с кем именно — не уточнила.

Коля набрал номер снова. Гудок за гудком, длинные, равнодушные, без ответа. Он опустился на стул у окна, глядя на дорогу, по которой она должна была вернуться. Вечернее солнце ещё держалось над деревьями, но с востока уже наползала сизая наволочь, и радио обещало к ночи дождь. Где-то там, в лесу, была Света. И она не отвечала на звонки.

Весна девяносто шестого выдалась ранней и переменчивой. Мария сидела на кровати, отложив в сторону истрёпанный журнал «Крестьянка», который Генриетта иногда приносила вместе с обедом. За перегородкой нарастали голоса — сначала негромкие, потом всё более настойчивые. Мария замерла, прислушиваясь. Безошибочно узнала знакомые интонации — дочь и Максим снова спорили.

Каморка, служившая ей тюрьмой шестой год в этой квартире на Преображенке, выглядела иначе, чем раньше. Появились мелкие, но заметные признаки беспорядка: недопитый чай в забытой Генриеттой чашке стоял на тумбочке второй день, покрываясь сероватой плёнкой, пузырьки с лекарствами расставлены где попало, на полу валялся носок, оброненный при вчерашнем сборе вещей для стирки. Раньше подобный беспорядок был немыслим. Генриетта отличалась педантичностью, но возраст брал своё — память подводила всё чаще, движения становились небрежными, и к вечеру она уже путала, что сделала, а что только собиралась.