Книга Опрокинутый в жизнь, страница 103 – Алексей Небоходов

Голоса за перегородкой становились отчётливее. Мария поднялась с кровати и на цыпочках подошла к стене, прислонилась ухом к выцветшим обоям с мелким цветочным узором. От старости они местами отставали от бетона, образуя пузыри, в которых скапливалась пыль. Пленница напрягла слух, пытаясь расслышать, что происходит за стеной.

— Мне четырнадцать через месяц! Все нормальные родители разрешают гулять до десяти! — голос Вики звенел от возмущения, срываясь на ту визгливую ноту, которую она сама, наверное, ненавидела, но ничего не могла с ней поделать.

— Мы не обсуждаем, что делают «все». В восемь ты должна быть дома, — Максим говорил ровно, но с жёсткостью, ставшей для него за минувшие годы второй натурой. — Твоя безопасность для меня важнее твоих хотелок.

— Это не хотелки! Это моя жизнь! Ты вообще помнишь, каково быть подростком? Или ты всегда был занудным стариком?

Мария невольно сжала губы, представляя, как Вика стоит перед отцом — упрямо выставив подбородок, в новых кроссовках «Рибок», купленных на прошлой неделе, в джинсах, заниженных чуть больше, чем положено, с химической завивкой, делавшей её похожей на солистку какой-нибудь модной группы.

— Не смей так разговаривать с отцом, — тон Максим стал ледяным. — Мы уже обсуждали этот вопрос. Решение принято: в восемь вечера — дома.

— А музыка? Почему нельзя слушать, что я хочу?

— Потому что эта… какая там группа… «Нирвана»? — он произнёс название с отвращением, делая ударение на первом слоге. — Это шум, а не музыка. В твоём возрасте такое слушать вредно.

— Ты их даже не понимаешь! Там английский!

— Я прекрасно понимаю английский, Вика. И перевод текстов я тоже видел.

Мария закрыла глаза. Наверняка сейчас девочка стоит со слезами обиды и бессильного гнева. За минувший год Вика стремительно изменилась — из послушной девочки превратилась в колючую, взъерошенную, готовую огрызнуться на любое слово. Максим, привыкший к безоговорочному подчинению в своём доме, на каждый её выпад отвечал единственным способом, который знал, — запретом.

— И этот свитер я тоже носить не буду! — продолжала Вика, перескакивая с одного на другое, не договаривая и тут же заводясь снова. — Он для детсадовцев! Все девочки в моём классе носят открытые топы!

— Значит, родители девочек в твоём классе — безответственные идиоты, — отрезал Максим. — Тебе тринадцать, а не двадцать. И показывать голый пупок на улице ты не будешь.

— Я тебя ненавижу!

Внутри Марии всё сжалось от этих слов. Она-то знала цену ненависти к Максиму — выношенной, осознанной, выстраданной за годы. А Вика швыряла это слово, как швыряют тарелку об пол, — не от глубины чувства, а оттого, что ничего другого под руку не подвернулось. Девочка не знала правды об отце. Для неё он был строгим, душным, невыносимым — но всё-таки отцом, а не тем, кем видела его Мария.

Она прижалась лбом к стене и почувствовала, как изнутри поднимается удушливая волна. Хотелось ворваться, встать между ними, сказать дочери: «Я здесь, я на твоей стороне». Но свобода заканчивалась в двух шагах от кровати. Пальцы впились в обои — содрали бы их, если б это хоть что-то изменило. Она могла только слушать из-за перегородки, как между двумя самыми близкими ей людьми нарастает глухая стена.

— Разговор окончен, — Максим говорил устало. — В восемь — дома. Никаких открытых топиков. И эту дурацкую музыку слушай в наушниках, если уж так хочется.