Книга Опрокинутый в жизнь, страница 104 – Алексей Небоходов

— Почему ты никогда меня не слушаешь? — теперь у Вики прорезались слёзы. — Почему тебе плевать на то, что я чувствую?

— Виктория, — Максим называл дочь полным именем, только когда был по-настоящему зол, — я слушаю тебя день за днём. Но это не значит, что я должен потакать всем твоим капризам.

— Это не капризы! — выкрикнула Вика, и голос сорвался. — Ты просто… просто… — она не закончила, и через секунду раздался хлопок двери — такой, что стены в маленькой квартире задрожали.

Мария отшатнулась от стены и вернулась к кровати. Подобные споры случались всё чаще — Вика росла, напирала, а Максим, годами контролировавший в этом доме каждый вздох, не умел отступить ни на шаг.

Дверь открылась без стука. На пороге стояла Вика — глаза покраснели, губы дрожали, кудрявые волосы, недавно выкрашенные в светлый цвет, торчали в разные стороны.

— Мам… — прошептала она, и новые слёзы покатились по щекам.

Мария раскрыла объятия, и дочь бросилась к ней, спрятав лицо у матери на плече. От Вики пахло лаком для волос и какими-то фруктовыми духами — сладкими, почти приторными, из тех, что продают в ларьках у метро по десять рублей. Она обхватила дочь руками, гладя по спине, баюкая, как когда-то в детстве. Вика всхлипывала, уткнувшись в её ключицу, и плечи ходили ходуном.

— Он невыносим… — выдавила девочка между рыданиями. — Относится ко мне, как к маленькой! Как будто мне пять лет! Все мои подруги ходят на дискотеки, а я…

Руки Марии слегка дрожали, когда она гладила Вику по волосам. Дискотеки. Первые свидания. Первые поцелуи в подъезде, неуклюжие записки на уроках, споры с подругами о том, какой мальчик красивее. Она сама когда-то через всё это прошла. А Вика сидела взаперти, как и она, — только в клетке пошире.

— Тише, родная, — шептала Мария, прижимая к себе тёплое, вздрагивающее тело. — Папа беспокоится за тебя. Хочет, чтобы ты была в безопасности.

Слова жгли язык. Защищать Максима — всё равно что глотать битое стекло. Но что она могла сказать? «Твой отец — чудовище, держащее меня в плену четырнадцать лет»? «Не верь ему, он лишил меня всего — судьбы, карьеры, свободы»? Оставалось только утешать, гладить непослушные кудри, подбирать слова, которые заткнули бы рану, не вскрыв при этом ту, что гноилась под ней.

— Но почему он такой? Почему не может быть нормальным? — Вика подняла заплаканное лицо, вглядываясь в глаза матери. — Он всегда был таким?

Мария провела пальцем по мокрой щеке дочери.

— Он… — запнулась, подбирая слова. — Он заботится о тебе. По-своему. Иногда взрослые не умеют показать это иначе.

— Но ты же не такая. Ты всегда меня понимаешь, — Вика снова уткнулась лицом в плечо матери. — Почему ты не можешь с ним поговорить? Почему ты всегда сидишь здесь, в этих четырёх стенах? Почему не приходишь в школу на собрания, не ходишь со мной в магазины, не…

— Ты же знаешь, родная, — отозвалась Мария, — я не могу. Я болею.

Ложь, повторяемая годами, обкаталась до гладкости, как камешек в прибое. Вика выросла с мыслью, что мать страдает от загадочного заболевания, требующего изоляции. Раньше принимала это как данность. Но в минувший год, взрослея, начала задавать больше вопросов — ковырять, подцеплять, тянуть за ниточки.

— Но какая болезнь не позволяет даже выйти из комнаты? — спросила Вика, и в её интонации звучало то же упрямство, с которым она только что спорила с отцом. — Я никогда не видела, чтобы к тебе приходили врачи. Даже когда у тебя был грипп в прошлом году, папа не вызывал скорую.