Книга Дневник Берии, страница 90 – Алан Эмлин Уильямс

Я поднялся в свою комнату, обычную камеру с кондиционером, герметичными окнами, прикроватным радио и телевизором, кнопочным вызовом персонала и американской сантехникой. Я принял ванну, побрился и спустился в бар. Хотя там было многолюдно, я без труда узнал Ласло Ласло: только его лицо было лишено того нарочито расслабленного выражения, свойственного знаменитостям, ожидающим, что их узнают.

Ласло Ласло был худощавым мужчиной с глазами, называемыми Борисом «лагерными» – темные глазницы с грибообразными мешками, и зубы как сломанные клавиши пианино. Костюм сидел на нем так, словно сшитый на кого-то гораздо шире в плечах. Он в одиночестве восседал на барном стуле перед бутылкой водки. Я представился, и его реакция была незамедлительной: глаза сверкнули, и я чуть не закричал от боли, так сильно он сжал мне руку, одновременно подзывая бармена.

Я объяснил, что не пью, и он сказал, что у него много друзей, посадивших печень, служа Красной армии и участвуя в партийных банкетах. По-английски он говорил бегло и быстро. Он с жаром рассказывал о Борисе, о восстании 1956 года, о притеснениях, о состоянии мировой литературы, пока постепенно, по мере падения уровня водки в бутылке и уже пятой моей кока-колы, мы не перешли к более неотложным делам.

— Тысяча долларов, – наконец сказал я, – стодолларовыми купюрами. И еще десять тысяч долларов, если и когда произведение будет опубликовано.

— Послушайте, друг мой. Деньги меня не интересуют. Они не важны. Важна сама книга. Борис написал мне и объяснил, что это сложная книга – книга, которая могла появиться не в Венгрии. Например, из России? И полагаю, что эта книга не понравится некоторым людям в России?

Я рассказал ему все, включая все клеветнические отрывки о советских лидерах, которые Борис включил против моей воли, и, пока я говорил, он улыбался в свой стакан.

— Это хорошо, – пробормотал он. – Это очень хорошо. Это будет иметь успех! Эти мясники слишком долго сидят на конях. Пора им с них слезать!

Затем я объяснил, что ему нужно сделать: подписать заявление, в котором подробно описывалось бы, как он вывез рукопись из России. Ему не нужно указывать, кто ему ее передал: определенные секреты американские издатели не купят даже за три миллиона долларов. Важна только техническая сторона вопроса.

Ласло выглядел довольным и трезвым. Позже мы отправились в ресторан в винном погребе на холмах Буды, полный молодых пар – парней с волосами до плеч и девушек в мини-юбках и, как мне показалось, домодельных кофтах. Царила атмосфера веселья и расслабленности.

— Не думайте, что так было всегда, – сказал он, словно читая мои мысли. – Свобода, как говорил Ленин, драгоценная вещь, и поэтому ее нужно распределять по карточкам. Сегодня мы наслаждаемся своим пайком. Но завтра Москва может принять решение передать этот паек Польше или даже Чехословакии. Москва по-прежнему держит ниточки, как кукловод, и мы прыгаем, когда она за них дергает.

Я уловил нотку алкогольной тоски и сменил тему. Я спросил его об инциденте с настоятелем Кентерберийского собора, и он сразу повеселел, разразившись хриплым смехом:

— Ах, этот старый идиот! Да, это было, когда я был одним из мальчиков на побегушках партии. Однажды вечером я смотрю в партийную газету «Непсабадшаг» и вижу этого старого лысеющего, седовласого дурака в церковном облачении, и я был уверен, что это епископ Дьерский, который был одним из ведущих коллаборационистов. Поэтому я позвонил своим ребятам и сказал: «Ребята, мне нужна эта фашистская свинья, живой или мертвой!» К счастью, они взяли его живым. В четыре часа утра они мне позвонили и сказали: «Епископ у нас, но он утверждает, что англичанин, и притворяется, что не говорит по-венгерски». Я сказал: «Ах, ребята, мы это уже слышали!» Полчаса спустя они снова мне звонят и говорят: «Товарищ, мы обеспокоены – епископ Дьерский умер в 1943 году». Потом я вспомнил, что наш руководитель, Ракоши, пригласил этого английского идиота в качестве почетного гостя, и я вскочил с постели, вызвал свою машину и приехал в полицейский участок здесь, на улице Андраши, где старый настоятель сидел в камере с довольно кислой миной. На следующий день мне пришлось написать личные письма с извинениями не только настоятелю, но и самому Ракоши.