Книга Дневник Берии, страница 88 – Алан Эмлин Уильямс

Я с самого начала был с ним откровенен – возможно, даже слишком. «Ты знаешь, что он охотится за евреями?» – спросил я, помня о безупречной репутации Хрущева в отношении евреев, особенно в противостоянии худшим проявлениям антисемитизма на Украине до войны. Но даже обманом из него не удалось выудить ни слова. Он игрок в покер, который держит карты при себе, и его блестящие поросячьи глазки ничего не выдают. Он ответил, что евреи в России не священны, что расследования не могут дискриминировать граждан по национальному признаку. Конечно, он, как никто другой, знает, что происходит, но, пока остается в хороших отношениях с Хозяином, он слова не произнесет.

После этого я пообедал с Надараей, и мы много выпили. Ближе к вечеру возникла неприятная проблема – осложнение, связанное с историей с девушкой из Большого театра. Рафик привел ее отца ко мне в кабинет на Лубянке. Его вызвали ночью из Грузии: красивый мужчина, высокий и прямой, как офицер царской армии. Я понял, что с ним будет непросто. Конечно, мое присутствие оказало обычное отрезвляющее воздействие, но в его глазах я прочитал гнев, который был сильнее любого страха.

Я предложил ему коньяк и кофе, поговорил с ним по-мужски: мое стандартное предложение – пенсия в пять тысяч рублей в месяц и дача на Черном море. И конечно, я использую свое влияние, чтобы его маленькая Татана получила лучшие возможности в карьере. Но я почти сразу понял, что мое великодушие растрачено впустую. Он выслушал меня с холодным высокомерием, которое было просто оскорбительным, а когда я закончил, взорвался от гнева. На мгновение мне показалось, что он собирается на меня напасть, потому что с такой яростью я никогда не сталкивался в подобной ситуации. Он обрушил на меня поток мерзких оскорблений. К счастью, Надарая был в соседнем кабинете и вошел, прежде чем он потерял голову. Меня трясло от гнева, но я был полон решимости не подавать виду.

Ему сказали, что подобные личные оскорбления равносильны уголовному преступлению – клевете на видного государственного деятеля, а следовательно, он оскорбляет саму партию, и что такое поведение недопустимо.

Надарая схватил его, но тот не оказал сопротивления. Тогда я заметил, что он колченогий, но не испытал никакого сочувствия к этому упрямому дураку. Я подал Надарае сигнал, и старика вывели. Мой гнев был настолько силен, что я решил прикончить его сам. Я достал пистолет из ящика стола и пошел за ним в расстрельную. Надарая велел ему встать спиной к стене, головой к маленькому окну.

Старик не оказывал сопротивления. Должно быть, знал, что его ждет, и собирался играть роль мученика до конца. Его упрямство и высокомерие бесили меня. Надарая ударил его в живот, а затем повалил на пол, но только после того, как он нанес сильный удар ногой по яйцам, старик закричал и принялся скулить, как собака. Мы подняли его на ноги, но он не хотел стоять прямо, так что было бесполезно пытаться воспользоваться маленьким окошком^[24]. Я дважды выстрелил ему в голову, но целился не так хорошо, как обычно. Моя первая пуля раздробила ему грудь, вторая прошла сквозь шею, и кровь хлынула на пол. Рукояткой своего пистолета я размозжил ему череп, но даже тогда его упрямый дух не сразу покинул тело.

Когда все закончилось, я налил себе крепкого коньяку. Надарая позвал двух моих грузин, чтобы они отнесли тело вниз и похоронили его в подвале. Я хотел отдать необходимые распоряжения, чтобы девушку забрали из дома, но в последнюю минуту передумал. Она, вероятно, до сих пор понятия не имеет, кто я такой, и, кроме того, это может создать осложнения с овдовевшей матерью. У меня и без этих дополнительных бытовых кризисов забот хватает.