Книга Дневник Берии, страница 65 – Алан Эмлин Уильямс

— Пункт первый. Не станешь спорить, что тот, кому мы предъявим книгу, с самого начала будет склонен считать ее подделкой? Верно. Поэтому очернять нынешнее руководство грязными сплетнями об их сексуальной жизни – это грубая подделка, достойная какого-нибудь второразрядного сотрудника ЦРУ или, что более вероятно, какой-нибудь чокнутой эмигрантской организации. Нет, Борис. Это дешево, это элементарно, и это чертовски очевидно.

Пункт второй. Предположим, кто-то на это поведется – тогда мы поднимем против себя целую кучу ведомств. Во-первых, Государственный департамент. Начнем с того, что там не любят, когда кто-то – кто-то другой, разумеется, – раскачивает лодку. И когда какой-нибудь полный ноль или группа таких полных нолей примется распространять клеветнические измышления о действующем советском правительстве, их привлекут к ответу. Правительства в подобных ситуациях, как правило, объединяются, не говоря уж об издателях. В конце концов, в следующий раз анонимная помощница или секретарша придаст огласке свои постельные разговоры с какой-нибудь шишкой из Белого дома или английского правительства. Говорю тебе, Борис, мы, возможно, начинаем совершенно новый вид политического убийства – ты вправду этого хочешь?

И к моему отчаянию, я увидел, как по его лицу снова расплылась эта наглая ухмылка.

— Пункт третий, – продолжал я. – Сами советские власти проявят интерес. Очень большой интерес, Борис, что означает КГБ. И когда за нами примется охотиться самая оснащенная разведывательная служба в мире, нам не поздоровится. Потому что, если будет оказано давление – а оно обязательно будет оказано! – нам будет трудно переводить наши деньги. Даже швейцарские банки больше не неприкосновенны, как обнаружили Клиффорд Ирвинг и его жена. В результате нам с тобой, Борис, придется пуститься в бега по каким-нибудь южноамериканским болотам, подмасливая долларовыми купюрами каждый вооруженный патруль, который спросит у нас документы. Никакого пустынного пляжа, Борис, никаких прекрасных блондинок или ледяного шампанского, – и я видел, как он сглотнул, представив себе эту картину, – на самом деле ни мира, ни безопасности до конца наших дней, пока нас либо не ликвидируют, как принято выражаться в ЦРУ, либо не прикончат из пистолета с глушителем пулей с цианидом, на чем собаку съели твои соотечественники.

Он сидел, печально глядя на меня, и на мгновение мне показалось, что я до него достучался. Я встал, чтобы долить кофе, и услышал, как он усмехнулся:

— Бедный старина Том! Вот что бывает, когда пишешь художественную литературу, – становишься жертвой собственных фантазий.

— Думаешь, КГБ – это фантазия? – спросил я.

Борис покачал головой:

— Mon cher, если хочешь писать художественную литературу, пиши. Но пиши со мной. А если какие-то детали не соответствуют твоему тонкому английскому вкусу, то можешь просто убираться. Пиши свою книгу. А я напишу нашу.

Он вернулся к своим записям, а затем сказал, как будто между нами не было ни спора, ни даже разногласия:

— Думаю, начнем с Шелепина. На первый взгляд – ничего особенного. Просто небольшой отрывок тут, небольшой отрывок там: неодобрительное замечание Берии, считающего с позиций высоких стандартов грузинской мужественности пристрастия молодого Шелепина отвратительными. Ведь нужно помнить, что за вычетом возраста согласия старый ублюдок Берия был абсолютно гетеросексуален. Он, безусловно, не одобрил бы любые шалости со здоровыми молодыми комсомольцами.