Книга Дневник Берии, страница 68 – Алан Эмлин Уильямс

— Почему Берия не приказал его расстрелять?

Борис отпил вина и на мгновение задумался.

— Он был ему полезен. Полезных приспешников Берия любил – расстреливал он только приспешников с принципами. Или беспринципных за сотрудничество с соперничающей властной группировкой.

— В конце концов, он бы его расстрелял, – сказал я, потягивая сигару, пока Борис смотрел на холмы, окутанные маревом от жары. Даже высокие кипарисы сливались с пепельно-серыми оливковыми деревьями.

— Будем считать, что будущему министру повезло. Или, быть может, Берия просто его любил? – сказал он и, наконец, повернулся, улыбаясь. – Быть любимцем Берии – это величайшее проклятие!

Я неспешно обошел дом, где на заднем дворе стоял мой «ситроен», припаркованный рядом с сараем для инструментов Гоки, сел и захлопнул дверь. Гидравлическая подвеска как раз закончила поднимать машину достаточно высоко, чтобы преодолеть крутой участок дороги, когда я заметил в зеркале заднего вида, как ко мне несется Борис.

— У нас хватит еды на обед! – пропыхтел он, просовывая лицо в пассажирское окно. – Но купи хорошей телятины. Сегодня вечером у нас будет эскалоп а-ля крем!

Я убрал ногу с тормоза, и машина покатилась вперед. Позади меня взметнулось облако пыли, вьющееся по склону холма, словно желтая дымовая завеса; а за пылью – твердолобый, много пьющий русский фанатик, казавшийся невосприимчивым к доводам разума и здравого смысла. Но, пожалуй, самой серьезной проблемой, с которой я столкнулся после нескольких недель сотрудничества с Борисом, было отсутствие четких критериев, по которым можно было бы определить ценность нашей работы. В отличие от романа она не зависела от темпа или сюжета, элегантности стиля или точности изображения персонажей; это произведение не было и простым исследованием, основанным на тщательном изучении и точной оценке фактов. Вместо этого наш труд до сих пор сводился к нагромождению правд, полуправд, фантазий, лжи и неуловимых подробностей, каждая вроде отдельной детали космической ракеты, и отказ одной приведет к мгновенной катастрофе остальных.

Мы с Борисом занимались литературной подделкой, предназначенной ввести в заблуждение, но относительно редкой формой искусства, чьи правила до сих пор оставались весьма расплывчатыми. Я задавался вопросом: в какой именно момент авторство поддельного дневника мертвого убийцы становится уголовным преступлением? А если само это произведение даже после разоблачения окажется литературной удачей? Или по закону успех лишь усугубляет преступление? Но как этот закон выглядит с точки зрения норм международного права?

По дороге в Гайоле я пытался вспомнить подробности судебного разбирательства по делу Хьюза и Ирвинга. На главной улице было очень тихо и жарко. Даже летом в этот уголок Тосканы редко заезжали туристы. Я сел на стул у единственного кафе, в тени стены, и заказал кофе у небритого старика в белом фартуке. Вышла кошка, покосилась на меня, а затем тихо удалилась, едва не задевая дорожную пыль своим тощим брюшком. Я подумал о нашем громоздком машинописном тексте на английском и русском и о Борисе, стучащем по пишущей машинке, потеющем, пьющем и разрушающем все наше совместное творение. Или даже если он его не разрушал, то превращал в нечто настолько опасное, что оно взорвется у нас перед носом, прежде чем мы успеем обналичить хотя бы один швейцарский чек.