Книга Дневник Берии, страница 62 – Алан Эмлин Уильямс

Игра грозила обернуться неприятностями, когда трое дюжих парней начали оттаскивать от стены огромный позолоченный диван – одно из тех настоящих чудовищ в стиле XVIII века, весом, должно быть, килограммов пятьдесят. Внезапно они возбужденно заревели и позвали меня, в то время как несколько других опустились на четвереньки и принялись орудовать ножами.

Я подошел и увидел на пыльном пятачке, где раньше стоял диван, металлическую решетку размером с бумажник. Те, у кого были перочинные ножи, орудовали кончиками лезвий как отвертками, стараясь, чтобы не соскочила рука, и я наблюдал, как выкручивается каждый винтик – всего двенадцать. Когда выкрутили последний, из нижней части решетки что-то выпало, и в следующее мгновение мы услышали, как снизу раздался ужасный грохот.

Ребята на мгновение остолбенели, пока один из них не сбегал вниз и обратно и не объявил, что в комнате под нами с потолка упала люстра и разбилась об пол! (Шутку совсем немного испортило лишь то, что в это время комната была пуста.) Но, должен сказать, я так хохотал, что у меня по щекам потекли слезы!

Шли дни; наступил разгар лета, первый черновик машинописного текста на английском и русском языках был готов более чем на три четверти, а мы с Борисом все еще оставались в хороших отношениях.

Развитие этого брака по писанию было непростым, порой горьким, но при этом сохраняло определенный ритм, диктуемый Борисом – независимо от его пассивной «женской» роли при создании сладострастных эскапад Берии или доминирующей мужской ипостаси, когда мы продирались сквозь политические разоблачения.

Затем наступил перелом. Как и во всех браках, где один из партнеров с отчаянным терпением пытается сохранить отношения, наступает момент, когда терпение лопается: неверное слово, впадение в резонерство – и все здание рушится. И как всегда в подобных браках, кризис между мной и Борисом наступил внезапно, без предупреждения.

Было еще рано, когда все началось. Борис уже сидел за столом на террасе, раздевшись до шорт, его плечи и макушка блестели, как свежесваренные креветки. Он услышал стук моих сандалий по ступенькам и поднял на меня взгляд от стопки заметок.

— А, товарищ. Сегодня мы учиним настоящее безобразие!

— Безобразие? – осторожно спросил я.

Как обычно, вся эта масса лежащих перед ним кириллических каракулей, кружочков, подчеркиваний и зачеркиваний мне ничего не говорила. Борис сально мне подмигнул и потянулся за своим обязательным бокалом «Фернет Бранка».

— Это будет настоящее крупное безобразие, – сказал он, кивая, и опрокинул в себя бокал, даже не поморщившись.

— Что за безобразие? – спросил я, садясь на небольшую стенку перед ним.

— А! – Он громко хлопнул себя по бедрам. – Мы возьмем все советское руководство, всех ублюдков до единого, поместим их прямо под прожектор бестселлера номер один в мировом списке продаж, а потом мы с этой потрясающей высоты их обосрем! – Он разразился смехом, похожим на собачий лай. – Mon cher, мы будем обсирать их до тех пор, пока они не окажутся по уши в дерьме. Мы уничтожим их!

— Ты имеешь в виду нынешнее руководство?

— Конечно. Уничтожим каждого из них! Мы расправимся с ними очень хитро, понимаешь, не напрямую, поскольку, когда старик Берия находился у власти, большинство из них были мелкими сошками. Но мы их упомянем – словом здесь, словом там, – понимаешь, это будет мастерство высочайшего полета. А когда мы закончим, от каждого из них будет разить, как от старого трупа!