Книга Дневник Берии, страница 31 – Алан Эмлин Уильямс

Я решил пригласить Бориса провести месяц в Италии, во время отпуска я бы воспользовался его знаниями, а также мастерством кулинара. О книге я намеренно говорил уклончиво.

Было уже почти девять часов, и я ужасно проголодался. Я убрал гостевую комнату Иосифа Сталина, привел в порядок кухню, прочесал ванную, в которой под кучей «Крокодилов» за унитазом обнаружил баночку контрацептивов с надписью «Не использовать после июня 1964 года» (сексуальная жизнь Бориса была одним из немногих его действительно тщательно охраняемых секретов). Внезапно я вернулся в гостевую комнату и отодвинул кровать. Под ней лежала заплесневелая разбитая чашка, коробка разложившихся русских конфет, несколько неоплаченных счетов и два толстых пакета, обернутых в коричневую бумагу, скрепленную скотчем. Я выбросил остальной мусор и отнес два пакета в гостиную, где Борис допивал последнюю чашку кларета. Я положил один из пакетов на стол и принялся разрывать второй. Внутри была пачка чистой машинописной бумаги, толстой и грубой, как упаковочная, и, несмотря обертку, пожелтевшей по краям.

— Мы же не собираемся это хранить? – спросил я.

Борис подошел и, внимательно разглядывая бумагу, встал.

— Боже мой, – пробормотал он, – должно быть, я ее прихватил. Собираясь, я кидал в чемодан все подряд.

Он любовно погладил своими короткими пальцами верхний лист.

— Старая добрая советская машинописная бумага! Мы пользовались ею в сортире. Лучше, чем «Правда», – радостно усмехнулся он, – чистая!

— Ну, можешь с ней попрощаться, – сказал я, взяв оба пакета и направившись к двери.

— Хотя бы один, – крикнул он мне вслед, – нам надо оставить на память!

— Боже, в этой квартире все оставлено на память!

Я бросил оба пакета в кучу мусора в коридоре. Вернувшись, я увидел Бориса, стоящего посреди комнаты, заложив руки за голову, и хитро глядящего на меня.

— Знаешь, mon cher^[12], эту бумагу не стоит выбрасывать. С ее помощью можно устроить хороший розыгрыш.

— Не понимаю.

— Нет?

Он опустил руки и взглянул на пишущую машинку Каменева на столе.

— Интересно, – медленно произнес он. – Интересно, сколько времени понадобится экспертам, чтобы его разоблачить.

Борис встряхнулся, как большая собака, и сказал:

— Ну же, хватит работать! Пойдем-ка куда-нибудь хорошо пообедаем.

Даже сейчас я не могу решить, родилась ли эта мысль именно в тот момент и додумались ли мы до нее одновременно.

Вновь о машинописной бумаге мы заговорили только за обедом. Борис повел меня в один из своих любимых ресторанов, грузинское заведение в Швабинге, оформленное в стиле железнодорожного вагона-ресторана XIX века с обитыми бордовым плюшем диванами и трио в грузинских национальных костюмах, игравшим проникновенную музыку на лире, флейте и балалайке. Борис заказал блины со сметаной, шашлык и бутылку дорогого грузинского вина.

Выбор ресторана был случайным, пойди мы куда-нибудь еще, все могло бы сложиться совсем иначе для нас обоих. Как бы то ни было, решающим фактором стало вино.

— Прекрасное «Мукузани», – проговорил Борис, осматривая только что принесенную официантом бутылку. На этикетке красовалась странная грузинская вязь, похожая на стенографию, нечто среднее между санскритом и арабским. – Одно из любимых вин старика Сталина, – добавил он. – Иногда он выпивал по три-четыре бутылки за вечер.